По праву памяти

Владимир Лакшин. Театральное эхо. Под ред. С. Кайдаш-Лакшиной.

– М.: Время, 2013. – 512 с. – (Диалоги)

В книгу Владимира Яковлевича Лакшина (1933–1993) вошли статьи и воспоминания, посвященные драматургии и театру. В одной из мемуарных зарисовок Лакшин написал: «Когда целое поколение сменяется и уходит, оно еще оставляет нам на какой-то срок своих одиноких часовых, последних вестников прошлого, способных донести до нас дыхание былой эпохи. И внезапное пересечение их с нашей жизнью поражает, как весть с иной планеты». Это было сказано о встречах самого Лакшина с современниками Чехова, Толстого. Слово «часовой» очень точно и уместно в суждении автора. Но теперь оно относится к самому Владимиру Лакшину. Его сочинения, его телевизионные фильмы оберегали при жизни их создателя и оберегают доныне то, что он так ценил в любимом Александре Островском: «веру в добрые начала жизни», «поэзию добра», которые находят «себе отзыв в тысячах душ, в новых поколениях людей, казалось бы, растерянных, изверившихся и соблазненных азартом и победностью зла».

Лакшину многое было дано от природы: необычный ум, чувство юмора, артистизм. Была и сохранилась в слове Лакшина редчайшая особенность. Тот, кто слышал его выступления, видел его собственные фильмы или картины с его участием, согласится, что и в чтении это слово слышно. Оно звучит и на страницах книги, передавая душевную суть этого редкостно талантливого человека. Он сам признавался: «Не знаю, для всех ли так, но для меня голос, само звучание голоса – половина впечатления от человека… Голос, сам звук его связан, по-видимому, с глубинами нашей психики, с тем, что зовется личностью. Выражаясь возвышенно, голос – инструмент души».

«Театральное эхо» не искажает этот голос. Тем более что в книге собраны заветные сочинения: о людях театра и драматургах, которым Лакшин посвятил свои лучшие штудии – Островскому, Чехову, Толстому.

В голосе Лакшина угадывается то, чем он владел сам и что любил и отмечал в людях: дар художественного восхищения, обаяние сердечного ума и умной души и целомудренная проницательность в размышлениях и суждениях о великих современниках, о «великих незнаменитостях», о коллегах и товарищах. Как, например, в рассказе о человеке театра Михальском: «Ему был дар видеть в самом большом многолюдстве лицо каждого, угадывать его настроение и обратить к нему те слова, которые тому именно сегодня важно было услышать... Но нельзя было не заметить, что в этом человеке одновременно шла и еще какая-то тайная душевная работа, непрерывное движение чувства, окрашенного скрытым страданием. Была ли то грусть о собственной непрожитой, как мечталось, жизни, сожаление о каких-то погубленных ее возможностях, растраченных понапрасну дарах или просто «славянская тоска» беспокоящейся по идеалу души, но звучнее всего она выливалась в песне и, как водится, под гитару... Любимые его песни до сих пор не отзвучали для меня. Я ловлю их внутренним слухом, уходящей памятью юности».

Владимир Лакшин не только интересно писал, но и увлекательно рассказывал. Фото из книги Майи Уздиной «Я помню» М., 2012

Этот безупречный, безотказный внутренний слух даровал Лакшину то, что он назвал «правом памяти». Дар так писать о современниках, что о его воспоминаниях можно сказать им же перефразированными словами Льва Толстого: «Это не просто хорошие книги, это – добрые поступки».

Эта книга – одна из лучших книг о театре, о «знобящей болезни – сцене!», о том, что открылось ее автору не сразу. На склоне лет он написал: «Я только сейчас начинаю понимать своих родителей: почему и как их жизнь была отдана этому волшебному, обожаемому, жадному, злому, равнодушному, требовательному и обольстительному чудовищу – Театру».

Горькая потому, что статья 1969 года «Мудрецы» Островского – в истории и на сцене» воспринималась тогда как блестящий образец социально-психологического художественного анализа. Сегодня она звучит как свершившееся предсказание. Глумовы, люди с «истлевшей совестью», Городулины, «прилипающие к любой неопасной новизне», господствуют, – всюду «мудрецы», наполняющие округу либеральным звоном и стенанием, готовые разменять любую серьезную мысль на мелкую монету расхожих фраз и кончающие тем же бессвязным любостяжательным гулом».

Сколько одаренных людей утратили на глазах нынешнего поколения свой дар, ибо, по точному замечанию Лакшина, «оподлившись, человек глупеет, и талант мало-помалу оставляет его, прилепляясь к ничтожным и фальшивым целям».

Грустная эта книга потому, что едва ли не осталась в прошлом та удивительная интонация, которая звучит в ней. Она восхищает и трогает до слез.

И все-таки радостная эта книга. Ее автор вспоминает в одной из своих статей впечатление Гоголя от комедии Островского «Банкрот»: «Самое главное, что есть талант, а он всегда слышен». Талант Владимира Лакшина слышен более полвека и будет слышен долгие-долгие годы.