Тревожный скоморох

Продал квартиру, уехал в деревню. Фото Екатерины Богдановой

Определяющая черта Колчигина – пофигизм; но он становится принципиальным, когда речь заходит о литературе – месте, где он существует. Колчигину на многое наплевать, его не интересуют деньги, блага, выгода, он аскетичен, ему все равно, что о нем подумают и скажут, но если ты графоман, лезешь в литературу, кем бы ты для него ни был, как бы Колчигин от тебя ни зависел, он скажет тебе, что ты графоман. Можешь обижаться или не обижаться, требования одни для всех и все для одного – к себе он, редко печатающийся и не выпустивший пока ни одной книги стихов, применяет их в первую очередь.

В окружающем мире, социуме, государстве может происходить что угодно, никакая мерзость или несправедливость не вызовет у Колчигина возмущения.  Худой, спокойный, бритый, в очках, говорящий тихо и невнятно, с хитрой полуулыбкой, Колчигин скажет: «Ну и что?» И действительно, что, когда-то было по-другому?

Все иначе в литературе, если она литература, конечно. В нее лезет всякий, будто там намазано, будто слово «писатель» наделяет невероятными привилегиями. Колчигин стоит около входа, как апостол Пётр с ключами, и заворачивает ломящихся в нее обратно. Пушкин? Извините. Лермонтов? Сейчас посмотрим. Финтифлюшкин? Добро пожаловать. У Колчигина нет ни издательства, ни журнала, его подвиг невидим и не нужен, он это делает для себя.

Можно подумать, что графоманы все для него на одно лицо, и это лицо ему крайне неприятно – но это не так. За долгие годы охранником литературы Колчигин научился их различать: безвредные, смешные, агрессивные, и с некоторыми даже подружился (но в литературу не пустил).

Спрашивать у Колчигина, каким должен быть писатель, чтобы не быть графоманом, бесполезно, потому что четких критериев нет, вернее, всякий раз они другие, и обычно приговор выносится без объяснений. Но благодаря подвижности критериев завтра ты можешь перейти из графоманов в писатели, ничуть не поменяв стиль письма. И разумеется, наоборот.

Наверное, что-то можно понять, изучив стиль письма самого Колчигина – предположительно, он должен ему нравиться, предположительно, время от времени Колчигин и себя переводит в разряд писателей. У стихов Колчигина скоморошьи интонации, но не скоморошье-веселые, а скоморошье-тревожные, и тревогу вызывает состояние мира: распад, разгром, разлом. Стихи Колчигина очень переживают по этому поводу и из-за того, что ничего поделать не могут. Это мир, он таков. И человеку в нем остается лишь невесело отплясывать, скорее вздрагивать, чтобы, вероятно, согреться или как-то себя взбодрить. В общем-то уныло, но унывать и накладывать на себя руки не стоит, а если решил, то и смерть должна быть такой же – подрагивающей и безо всякого пафоса. Графоманы любят пафос, Колчигин его не любит. Не любит знаки препинания, пишет «не» с глаголами слитно – наверно, он так видит наш мир: неструктурированным. Насколько помню, богатых и власть имущих Колчигин нигде не бичует, похоже, разломы в мире образуются не по их вине, а по вине самого мира: тектонические сдвиги. Предлагает ли Колчигин эти разломы заштопать? Нет, не предлагает.

Может, кому-то в стихах Колчигина не будет хватать настоящего героя, спасающего мир, ну, или сражающегося с ним. Но если б такой герой был нужен, Колчигин бы его придумал. По всей вероятности, мир не очень нуждается в героях или, скажем, пренебрегает ими.

Колчигин и сам многим пренебрегает: семьей, теплым местом, работой. Он продал квартиру, уехал в деревню, осел и редко куда выезжает. На зиму ему хватает кабачков. Кабачки, говорит он, вкусные. Кроме кабачков, у него большой запас книг.

Харьков