Скорость лирики выше

В Литературном институте руководители семинаров, по сути, принимают творческие «роды». Фото РИА Новости

В 2025 году Михаил Попов издал две книги – роман «Текущая литература» и сборник «Сонеты». О традиционных формах в современной литературном мире и о писательском самочувствии, о сиюминутности и большом времени с Михаилом ПОПОВЫМ беседует Дарья ЛЕДНЕВА.

– Михаил Михайлович, вы начинали как поэт и, хотя вскоре перешли на прозу, стихи продолжали писать. Например, вышедший 15 лет назад поэтический сборник «Серебряные веки» представляется мне событием в мире современной русской силлабо-тоники. Есть ли у вас известная проблема творческого самоопределения? Вы прозаик или все же поэт?

– Вообще-то все тут наоборот. Начинал я как раз как прозаик. Сочинитель исторических романов. В юные годы мне страшно нравились «Фараон» Пруса и «Спартак» Джованьоли, и я старался писать что-то в том же роде. Но перед уходом в армию устроил своему юношескому архиву «аутодафе», запалил костер в осеннем лесу, бросил в него два десятка общих тетрадей, исписанных шариковым пером, и покончил с начальным периодом своего творчества.

– Значит, все-таки поэт. А что вам дает обращение к разным жанрам и даже к разным родам литературы?

– Я отношусь к этим переходам не потребительски. Есть соответствующая тяга, я и меняю жанр. Ведь все происходит из одного отдела головного моего мозга. Разница между поэзией и прозой для меня даже не в концентрации художественного содержания, а в том, что я бы назвал скорость. Скорость лирики выше, чем скорость прозы. Иногда хочется полихачить. Но и «какой же русский не любит медленной езды».

– Наверное, поэтому в «Сонетах» отчетлива неторопливая тема подведения итогов пройденного жизненного пути. Но в то время как в поэтическом сборнике мы видим обобщение опыта, в романе «Текущая литература» скорее наблюдаем течение жизни со всеми его подводным камнями, драмами, неожиданными коллизиями. Открытый финал романа предполагает, что ничто еще не кончено, и, несмотря на то что герои повзрослели, большая часть жизни уже позади, жизнь продолжается и преждевременно подводить итоги. Представлены разные подходы к теме осмысления пройденного пути: «Да жизнь пошла, прошла на берегу, / Который я оставить не могу». Возможно ли дать адекватный ответ на вопрос об итогах жизни?

– Сказать по правде, мне немного неудобно за то впечатление, которое я создал своими «английскими» сонетами. Разумеется, тут очень важен момент самопародии или хотя бы самоиронии. Какое подведение итогов?! У меня впечатление, что все только начинается! Хотя стоит только заглянуть в паспорт – конечно, трезвеешь. Я не столько гляжу в бездну, сколько ее передразниваю. Возможно, за это придется ответить. Посмотрим.

– Вы ведете творческий семинар в Литературном институте. Какие у вас студенты? Мастера сами отбирают работы на вступительных экзаменах? Оправдались ли ваши ожидания? Насколько сейчас молодежь восприимчива к опыту взрослого поколения? Как вам видится их литературное грядущее? Научили ли вас чему-то студенты?

– Студенты у меня разные. Представляете, какой бы был ужас, будь они все одинаковые. В основном это барышни. В самом начале были три парня, остался один. «Что-то девушки в почете, что-то пареньки в загоне», если немного переиначить знаменитое стихотворение про физиков и лириков Бориса Слуцкого, написанное в самом конце 50-х годов прошлого века. А теперь так. И это главная отличительная черта времени нынешнего от тогдашнего.

Литературное будущее моих семинаристок и семинаристов для меня в полнейшем тумане. Правда, начались изменения в союзном строительстве, я имею в виду Союз писателей. И к молодежи там особое внимание, если посмотреть на решения только что прошедшего 18-го съезда. Но как оно обернется, это особое внимание, кто знает. В любом случае постараюсь сделать все от меня зависящее.

– Как вы считаете, мир сильно изменился, скажем, за последние 10 лет? Мироощущение людей изменилось? Какой может быть литература будущего?

– Кто-то умный заметил, глядя на наш мир: за 20 лет меняется все, за 200 – ничего! Вспоминаются также записные книжки Ильи Ильфа. Что там сказано про радио?! Все ждут, что изобретут радио – и все изменится, будет всеобщее счастье. Радио есть, а счастья нет.

Что касается литературы... Меняется носитель. Когда-то высекали тексты на камне. В будущем, вероятно, будут романы в таблетках: проглотил, усвоил. Одно ясно: люди никогда не откажутся от потребления интересных историй.

– Очень интересен ваш сонет о душе и об ответственности человека за эту душу, которую он получает от кого-то. Лично для меня это еще и про, скажем так, перераспределение мировой энергии, выражение, воплощение души человека. Посредством этой ответственности осознается связь с миром, с другими людьми. Мысль, что кто-то до тебя владел этой душой, тоже определенный этап самопознания и самопознание, самообретение. Ощущение связи поколений. Для вас поэзия – это попытка уловить и словесно передать чувство или тут есть и момент рационального анализа?

– Нет, тут что-то не то. «Мысль, что кто-то до меня владел» моей душой, можно рассматривать только в одном смысле – владел Создатель. Она бессмертна, и пребывание ее в земной плоти одноразово. Никакого метемпсихоза. Не знаю, возможно, я задену чьи-то чувства, но мысль о том, что моя душа уже побывала в чьем-то теле, мне так же неприятна, как мысль о том, что мое тело побывало в чьей-то одежде.

Я ничего не имею против увлечения восточными практиками, называющимися духовными. Кто я такой, чтобы кого-то критиковать?! Но, на мой взгляд, подлинная духовность возможна только в направлении Христа. Все остальное – просто синдромы.

– В одном из ваших сонетов – эти цепляющие строки: «Любовь проходит жизни морок, / И осыпается краса, / Когда тебе и мне за сорок, / И мы не верим в чудеса. / И в этот самый миг неверья / Любовь заходит, хлопнув дверью».

Значительная часть жизни позади, наступила пора разочарований, и это так прекрасно, что именно в этот момент заходит любовь как нечто основополагающее, как новое начало, но на этот раз прочное и надежное. «Имя этой теме: любовь!» Какое место она занимает в вашем творчестве и жизни?

– Не хочется, чтобы читающие эти строки подумали, что я дубиноголовый оптимист, ему пора «в гроб ложиться, а он – жениться». Но что поделаешь с ощущением, что какие-то важные дела еще предстоит доделать.

– В сонетах у вас несколько раз упоминался Чехов. По Чехову, самое трагичное в жизни – это ее неизменность, страшная неизменность жизни, когда жизнь проходит, а ничего не меняется. Думаю, многие люди, наверное, живут в этом чеховском круге заданных обстоятельств. Неизменность жизни для человека, глубоко чувствующего, очень болезненна… Как вы относитесь к Чехову, как он повлиял на ваше творчество? Какова сила любви в этой жизни? И если соотносить тему любви с другими темами, которые звучат в сборнике, на ваш взгляд, любовь помогает ли подведению жизненных итогов, прохождению жизни?

– Да, мне нравится ваше определение чеховского творчества, хорошо сказано про трагическую неизменность повседневной жизни. И я бы полностью с этим согласился, когда бы все не было еще страшнее. Возьми, затей бурю (революцию), а в ней тоже нет покоя. Чехов-то чувствует, что, если снести эту пошлую жизнь, начнется такой кошмар, что...

Пришло в голову окончание одного стихотворения Георгия Иванова:

Там грустил Тургенев…

И ему казалась

Жизнь стихотвореньем, музыкой, 

пастелью,

Где, не грея, светит мировая слава,

Где еще не скоро сменится метелью

Золотая осень крепостного права.

Помните, как у Гоголя говорят майору Ковалеву, что найденный нос не надо приставлять на место: «будет хуже». Так вот, действительно будет хуже. Считаю, в нашей культуре есть два самых страшных человека. Антон Чехов и Степан Разин. Оба против Божьего порядка. Чехов еще хуже дурного волжского бунтовщика. Хотя в руках его перо, а не сабля.

Кстати, Екатерина II примерно в тех же словах высказывалась. Про Радищева, «он бунтовщик хуже Пугачева». Так вот, Чехов хуже Радищева, а Разин хуже Пугачева, у того хоть мысль о царстве была.

Чехов мне вообще кажется самым умным человеком в русской культуре. Когда я читаю о том, что они гуляют с Толстым, мне кажется, что Толстой мальчик, а Чехов при нем старший брат.

– Получается, при всей гениальности Чехова он вам не близок? А кто из писателей близок по мировоззрению?

– Жаль, если создалось такое впечатление. Не из желания шокировать я привел это сопоставление: Чехов – Разин. Кто-то у виска пальцем покрутит, хотя, мне кажется, тут что-то есть. Они на разных концах одной парадигмы. Два ведра на одном коромысле. А то, что Чехов супергений, это само собой.

– У вас не раз появляется мотив самопожертвования. Насколько этот мотив для русской культуры характерен, в чем его особенности? И есть ли различия в восприятии этой темы разными поколениями? Насколько этот мотив отдать свою жизнь за другого важен для молодых авторов, родившихся уже после 90-х?

– Опыт показывает, что чаще всего человек призывает к тому, на что сам не способен. Что касается поколенческих трендов, тут интересно. Я довольно уверенно определил главный лозунг поколения моей матери, людей, прошедших войну. Он ближе всего к классическому толстовскому: делай, что должно, и будь, что будет. С главной мыслью своего поколения я все никак не могу разобраться. Это оказалось особенно сложно. Но кое-что мне пришло в голову про поколение тех, кто идет сразу после нас: «Делай, что хочешь, и будь, что будет». Это даже круче, чем знаменитое от мадам де Помпадур: «После нас хоть потоп!»

Мысли современных мальчиков и девочек я еще не понял. 

– Мотив осмысления жизни и подведения итогов у вас часто связан с диалогом с предшествующими мастерами. Отсылки к теме вдохновения к пушкинской «Осени», к шекспировским строкам «Мы рождены в года лихие», к блоковским «Рожденные в года глухие». Как преломляются вопросы и проблемы, которые волновали тех писателей, которых мы сейчас называем классиками литературы, какие формы приобретают в наше время? Как в современной литературе обстоит с преемственностью традиций? Что для вас значит интертекстуальность?

– Этот вопрос предполагает слишком объемный ответ. В двух словах тут не разобраться. Пушкин, для начала, так творчески огромен, что любое из тобой написанного может быть отослано к одному из берегов его материка. Что касается Блока, то мы, то есть мое поколение, рождены или уж по крайней мере живем не в «глухие года», а в самые что ни на есть звонкие. Бог знает, что в мире происходит.

Что касается преемственности традиций, то я занимаюсь этим на своем рабочем месте, в Литературном институте имени Горького. Мы принимаем творческие роды у многочисленных наших студентов, постоянно и много пишущих. Очень часто, правда, родившихся уродцев сбрасываем с Тарпейской скалы, но иной раз выхаживаем ребятишек, родившихся с ненадлежащей массой тела, и даже выпускаем в жизнь, то есть на страницы журналов. 

– Как писателю от хорошей прозы перейти на следующий уровень? В чем секрет?

– Кабы и знал ответ на этот вопрос, ни за что бы вам не сказал. А если серьезно: «и пораженья от победы ты сам не должен отличать!» Надо всякий раз писать изо всех сил, и пусть другие решают, получилось ли.