Петит

В ТЕКСТАХ СОПРОВСКОГО МНОГО МЕЛАНХОЛИИ

Александр Сопровский умер в 37. Видел свою смерть и просил прощения у города:

...Оправдай меня, город, чтоб я 

каменел, умирая,

Чтобы там зазвенела живого 

дыхания дрожь,

Где на шпили нанизана воздуха 

синька морская

И верхушками башен увенчан 

морозный чертеж.

В безупречности линий – дворов 

голубиные клети.

Я не смею, во мне – только 

смесь бестолковых кровей.

Это, может, тебе оправдаться 

дано, эпилептик,

Совершенством рисунка – 

с болотною славой твоей.

В поэзии Сопровского много подробностей, графику сменяет живопись. Сопровский вообще живописен – любит игру цветов, полутонов. Пишет хронику обыденности, хронику бытия, смешивает мелочи повседневности:

В Европе дождливо (смотрите 

футбольный обзор)

Неделю подряд: от Атлантики 

и до Урала.

В такую погоду хороший хозяин 

на двор

Собаку не гонит... (И курево 

подорожало.)

В такую погоду сидит на игле 

взаперти

Прославленный сыщик – 

и пилит на скрипке по нервам...

(И водка уже вздорожала – 

в два раза почти:

На 2.43 по сравнению с 71-м.)

Разговорная речь соединяется с книжной. Это дает иллюзию объемности текста, полифоничности. Поэт исследует себя и собственную судьбу:

Все те, кто ушел за простор,

Вернутся, как северный ветер.

Должно быть, я слишком хитер:

Меня не возьмут на рассвете.

Не будет конвоев и плах,

Предсмертных неряшливых 

строчек,

Ни праздничных белых рубах,

Ни лагеря, ни одиночек.

Что это – сожаление по страданию? Да, отчасти и это: какой же русский поэт без страдания, без лагеря и нищеты? Сопровский – стоик. Язык его целостен:

Нас нет совсем. Мы вымерли 

почти.

Мы выжили, мы выросли 

врагами,

Прокладывая ощупью пути

На родину, что стонет позади,

Мерцая, как звезда за облаками, –

Пока не хлынет царственное 

пламя,

Чтоб белый свет прикончить 

и спасти.

Поэтическая ткань у него и густа, и пестра. Эпитеты неожиданные, он хочет плотнее высказаться, насытить стихотворение образностью:

Я знал назубок мое время,

Во мне его хищная кровь –

И солнце, светя, но не грея,

К закату склоняется вновь.

Пролеты обшарпанных лестниц.

Тревоги лихой наговор –

Ноябрь, обесснеженный месяц,

Зимы просквоженный притвор.

Зимний мир, поземка, застывающие пейзажи. Много в его стихах меланхолии и ностальгии. Но нет отчаяния.

Александр Балтин

ЧТО ЗА ДУША

Сладостное внимание женщин – почти единственная цель наших усилий, заметил два столетия назад Пушкин в «Арапе Петра Великого». Поэтому нет ничего удивительного в том, что вся посвященная женщинам мужская поэзия так или иначе занята одним – обольстить женское сердце. С соответствующим результатом. Из нее мы многое узнаем о мужских переживаниях по поводу женщин, сводящихся, по сути, к строкам, подобным восклицанию Владимира Ленского: «Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь! / Что за душа!» Здесь нельзя не заметить, что «поклонник Канта и поэт» поставил душу после плеч и груди. Стало быть, поэзия мужчин не способна сказать о женщинах ничего по существу дела. В результате женщинам пришлось решать эту задачу самим. И благодаря поэтическому гению Марины Цветаевой и Анны Ахматовой они успешно справились с нею.

И тогда сначала перед нами возникает портрет юной женщины, к которому нет никаких вопросов, а есть только бесконечное восхищение точностью поэтического слова Цветаевой (писавшей о себе чуть ли не в те же дни «И день и ночь, и письменно и устно: / За правду да и нет, / За то, что мне так часто – слишком грустно / И только двадцать лет»):

Продолговатый и твердый овал,

Черного платья раструбы…

Юная бабушка! Кто целовал

Ваши надменные губы?

Руки, которые в залах дворца

Вальсы Шопена играли…

По сторонам ледяного лица

Локоны, в виде спирали.

Темный, прямой и 

взыскательный взгляд.

Взгляд, к обороне готовый.

Юные женщины так не глядят.

Юная бабушка, кто вы?

Сколько возможностей 

вы унесли,

И невозможностей – сколько? –

В ненасытимую прорву земли,

Двадцатилетняя полька!

День был невинен, и ветер 

был свеж.

Темные звезды погасли.

– Бабушка! Этот жестокий 

мятеж

В сердце моем – не от вас ли?..

А вот строки Анны Ахматовой, написанные уже в 1940 году. И к ним нет никаких вопросов, а только бесконечное восхищение ее мудростью:

Александрийские чертоги

Покрыла сладостная тень.

Пушкин

Уже целовала Антония 

мертвые губы,

Уже на коленях пред Августом 

слезы лила…

И предали слуги. Грохочут 

победные трубы

Под римским орлом, и вечерняя 

стелется мгла.

И входит последний, плененный 

ее красотою,

Высокий и статный, и шепчет в 

смятении он:

«Тебя – как рабыню… в триумфе 

пошлет пред собою…»

Но шеи лебяжьей все так же 

спокоен наклон.

А завтра детей закуют. О, как 

мало осталось

Ей дела на свете – еще 

с мужиком пошутить

И черную змейку, как будто 

прощальную жалость,

На смуглую грудь равнодушной 

рукой положить.

А мужчины обречены лишь снова и снова восклицать: «Быть женщиной – великий шаг, / Сводить с ума – геройство. / А я пред чудом женских рук, / Спины, и плеч, и шеи/ И так с привязанностью слуг / Весь век благоговею».

Дмитрий Квон