Игорь Мощицкий
Стена с автографами в кабинете Юрия Любимова. Фото Зураба Джавахадзе/ТАСС
В начале 1970-х годов молодой режиссер Миша Виттенберг приступил к постановке мюзикла на основе сказки Евгения Шварца «Голый король», для чего попросил студента консерватории Севу Киселёва и меня сочинить аж 15 зонгов (разновидность сатирической баллады). Слух о новом проекте растревожил многие актерские души, и к Мише на кастинг пришло немало хороших актеров, мечтавших явить миру свои синтетические способности.
Начались репетиции, но явившийся на одну из них худсовет объявил наши с Севой зонги крамольными и проект закрыл. Миша от расстройства уехал в Канаду на ПМЖ, актеры разошлись по своим театрам, а мы с Севой, оставшись ни с чем, решили показать свои зонги худруку одного из ленинградских театров, но дальше завлита не пробились. В другом театре история повторилась, и тут мы получили совет от знаменитого ныне кинорежиссера Александра Прошкина, который воскликнул: «По-моему, идея превратить «Голого короля» в мюзикл прекрасна! Как она не пришла мне самому в голову, когда я работал в театре? – И добавил: – А что если вам обратиться к Любимову? Я точно знаю, он мечтает о мюзикле. Записывайте номер телефона. Звонить надо ровно в девять утра. Юрий Петрович человек конкретный – если ему материал понравится, он поставит».
Любимов уже тогда был знаменитостью. Попасть в его Театр на Таганке считалось невероятной удачей, но я ухитрился посмотреть там все спектакли. На «Жизни Галилея» Брехта, в финале, когда Высоцкий в образе главного героя произнес со своей неповторимой хрипотцой: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях», сидевший рядом со мной молодой человек воскликнул с сильным кавказским акцентом: «Как им разрэшают такое?» На что я мысленно ответил: «Потому что Любимов – гений».
Балдея от собственной наглости, я позвонил Юрию Петровичу и спросил, может ли его заинтересовать мюзикл «Голый король». Он ответил, что может, но попросил перезвонить через две недели, потом через три, и наконец после не помню уж какого по счету звонка я услышал: «Подходите в пять в ближайший понедельник».
В назначенный день мы с Севой вылетели в Москву и ровно в пять вечера через служебный вход вошли в Театр на Таганке. И сразу столкнулись с королем киноэпизодов того времени Ронинсоном. Поздоровались, но он не ответил; ему надоело внимание незнакомых людей. Когда его останавливали на улице, он отвечал: «Вы ошиблись. Я не артист. Я бухгалтер». На вопрос, как пройти к Любимову, он кивнул в сторону лестницы. И вдруг закричал вслед: «Торопитесь, он сейчас уйдет!»
Мы с Севой рванули наверх и через минуту оказались перед сидевшей за пишущей машинкой секретаршей средних лет. На мой выкрик, что мы к Юрию Петровичу, она равнодушно кивнула в сторону массивной двери, мол, баррикад на пути нет.
Мы зашли в кабинет Любимова (тот самый, куда теперь водят экскурсии) и увидели громадную во всю стену коллекцию разноцветных автографов знаменитостей со всего света, из-за чего я поначалу принял ее за живописное полотно, выполненное в абстрактном стиле. На этом фоне разбиравший за письменным столом какие-то бумаги и словно сошедший с телеэкрана Юрий Любимов удивленно посмотрел на нас; о назначенной встрече он явно забыл.
Мы представились. Он попросил немного подождать, ему надо было зайти к директору, и вышел, а мы стали рассматривать надписи на стене. Я с ходу прочел: «Все богини – как поганки перед бабами с Таганки» и подпись: Андрей Вознесенский. Эти строки, как я узнал позже, не понравились московскому партийному руководителю Гришину. Он заявил на активе, что у Любимова размалеван кабинет как в сортире, и там оскорблены все женщины СССР строчкой Вознесенского, но вместо «Все богини – как поганки…» процитировал: «Все гражданки, как поганки…»
Из-за внутренней рифмы вариант Гришина оказался эффектней, и Любимов потом донимал Вознесенского: «Член Политбюро, а лучший, чем ты, стихотворец!» Еще я разглядел автографы Андрея Тарковского, Артура Миллера, Сергея Параджанова, Беллы Ахмадулиной… Тут Сева засмеялся и прочел вслух: «Юра, не зря мы с тобой столько лет работали в органах. Сергей Юткевич». Оказывается, и Любимов, и Юткевич когда-то работали в ансамбле песни и пляски НКВД имени Берии.
Между тем Юрий Петрович вернулся и сказал, что готов нас выслушать. Сева разложил клавиры на пюпитре стоявшего недалеко от стола пианино и запел своим противным голосом, под очень, однако, приличный собственный аккомпанемент.
С каждым показанным номером мое удивление росло. Видимо, решив не пугать Юрия Петровича нашей смелостью, Сева пропустил или переиначил самые крамольные, по его мнению, строчки, забыв, что перед нами человек, который никого не боится. Исполняя куплеты Министра нежных чувств, Сева вместо хулиганского «люблю я очень женщин и молодых мужчин» спел «люблю я очень женщин и молодых девиц». Не показал он Юрию Петровичу и «Гимн королевства», где его же стараниями слова «прекрасный наш король» превратились в «прекрасный-красный-красный-красный наш король», что всегда вызывало приступы смеха у исполнителей. Были и другие накладки того же рода.
Я внимательно следил за выражением лица Юрия Петровича. Какое-то время он слушал с интересом, но минут через 35–40 посуровел и стал смотреть на часы, демонстрируя, что наше время в его прекрасном кабинете заканчивается. Еще через пять минут встал – Сева перестал играть и повернулся к нему лицом.
– Вы специально сделали все на что-то похожим? – спросил Юрий Петрович.
– Да, – обрадовался Сева. Он словно благодарил режиссера, что тот разгадал его блистательный замысел.
– Ваше право, – демократично согласился с таким подходом Юрий Петрович и вынес приговор: – Не думаю, что «Голого короля» нужно превращать в мюзикл. Я люблю Шварца и полагаю, что «Голый король» хорош сам по себе. Именно с постановки «Голого короля» начался театр «Современник». Что нового у вас по сравнению со спектаклем «Современника»? «Куплеты стукачей»? Но мы уже это сделали в своем театре в спектакле «Под кожей статуи Свободы».
Неожиданно в голосе Юрия Петровича зазвучала доверительная интонация.
– Я ищу материал для мюзикла. Видел я и этого Христа (рок-оперу Уэббера и Райса «Иисус Христос – суперзвезда», о которой тогда все слышали, но никто еще не видел). А для меня образцом мюзикла является «Вестсайдская история», – словно поделился с нами чем-то очень личным Любимов, после чего стал официален: – Все, пожалуйста, – сказал он, и это означало, что он уделил нам, никому не известным авторам, столько внимания, сколько смог от щедрот своей души.
Мы с Севой вскочили и, поблагодарив, двинули к выходу, а Любимов вышел из-за стола и пошел за нами. В тот момент мне показалось, что он, такой высокий и представительный, вытесняет нас из своего удивительного кабинета, чтобы духу нашего там не осталось, и только много позже я понял: как воспитанный человек, мэтр просто проводил нас до дверей.
Мы вышли на улицу. По словам Севы, на меня было жалко смотреть. До того мои тексты восхищали множество профессионалов, что же теперь произошло? «Не переживай, мы еще мемуары будем писать, как были у самого Любимова!» – сказал тогда Сева. И оказался прав…
