Юрий Гуллер
Радоница, или день поминовения усопших, пришлась в этом году на 21 апреля. Фото Reuters
В нашей послевоенной жизни посещение кладбища было весьма важным моментом. Первые десять–пятнадцать лет у входа вас неизменно встречала груда (постепенно уменьшавшаяся) снятых с могил памятников купцам, статским и коллежским советникам, отставным военным и прочим жителям девятнадцатого столетия, оказавшихся ненужными веку двадцатому…
«Почему они здесь?» – спрашивал я родителей. «За ними, очевидно, никто не ухаживал», – отвечали мне. В то время тема советского разорения московских кладбищ была не для публичных разговоров, тем более с малолеткой. И я ошибочно усвоил, что, если ухаживать за могилой, сажать и поливать цветы, ничего плохого с ней не случится.
Наверное, так отчасти и есть. Но почему тогда рядом с появившейся в 1953 году бабушкиной могилой не было ни одного свободного места, и могилы все были ухоженные, а нынче там красуются надгробья с недавними датами смерти?
Пятницкое кладбище находилось рядом с нашим домом, стоило лишь пройти через сеть почти деревенских переулков, пересечь Ярославское шоссе – нынешний проспект Мира – и вот он, упиравшийся в ворота погоста Кладбищенский переулок, впрочем, уже переименованный в те годы в Дроболитейный, по притулившемуся к нему старому, еще дореволюционному заводику…
Но сначала нужно было переехать на трамвае переброшенный через паутину железнодорожных путей Крестовский мост и войти в междурядья Крестовского рынка, предшественника, а точнее – бедного родственника знаменитого Рижского рынка, ставшего в 1990-е определенным символом отечественного капитализма…
На рынке в те годы покупали картошку, капусту, морковку, но иногда приходили и за цветочной рассадой. Рассаду продавали подмосковные бабушки, выращивавшие ее в низких щелястых ящиках. Бархатцы, анютины глазки, маргаритки, реже львиный зев – для продажи их, посеянных в землю почти сплошным массивом, отделяли друг от друга ножом вместе с корнями и крохотными, едва завязавшимися листиками. Сформировавшаяся и подросшая рассада стоила дороже.
Из посаженного что-то приживалось, а что-то и нет, но через три-четыре недели, если заглянуть на кладбище, можно было пересчитать, как звездочки в небе, раскрывшиеся соцветия. А заглянуть нужно было обязательно, поскольку дождь то ли будет, то ли нет, а пить цветам всегда нужно! И снова вдвоем с мамой (одна она побаивалась ходить на кладбище, да и сына к виду родных могил нужно было приучать) шли через Ярославское шоссе, по Дроболитейному переулку…
Возвращаясь от «своей» могилы, мы с мамой часто подходили к надгробьям кого-то из давних знакомых и соседей по дому, к могиле папиного сослуживца Бодрова. Наследник старой купеческой фамилии, он и сам, кажется, успел поторговать во времена нэпа. Как он сумел выжить в лихие советские времена – Бог весть! Подходили и к могиле его жены с «купеческим» именем Капитолина Георгиевна, ее помню хорошо: уже после смерти мужа она приходила к маме «на чаёк». К могиле нашего соседа по дому профессора Городецкого…
За годы детства обычай посещения родных могил стал для меня необходимостью, потребностью души. И до сих пор меня не пугает кладбищенская тишина, незримое присутствие рядом тысяч ушедших в небытие людей и прочие страхи. Мимо множества могил я прохожу, как меж рядов соседей по жизни, иногда даже ловлю себя на том, что киваю головой при виде знакомого памятника, помня этих людей по именам и даже датам рождения и смерти.
На Пятницкой, на старом, на московском
лежит моя ближайшая родня,
где клен общался с тополем неброским,
он стар, скрипуч – дождется ли меня?
Хорошо, что наше родовое кладбище (сейчас тут уже упокоены и мама, и отец) вообще сохранилось, а не ушло под асфальт, как десятки столичных, даже куда как более знаменитых кладбищ. Хотя и его территория чуть ли не ополовинена: под асфальтом соседних улиц и фундаментами жилых домов оказалась так называемая «холерная часть» кладбища и еще несколько отрезанных участков. Зачем и кому это было нужно?
В моей судьбе совсем немного милых;
в судьбе моей – кто знает – сколько лет?
Все круче корни заплетут могилы,
все круче время заметает след…
Сейчас мы приходим сюда с женой и сыном по датам, отмеченным в семейном календаре. Давно уже отцвели посаженые когда-то нами с мамой бархотки, теперь я приношу срезанные цветы – чаще гвоздики и ставлю их в банку с водой… Кстати, почему в нашей культуре правильным считается четное число цветов для усопшего? Такого обычая нет (я проверял) практически ни в одной стране мира. Цветы есть цветы!
И где-то в неизбежном, где нас примут,
мои шаги затихнут отголоском;
и я вернусь. И горький запах дыма –
над Пятницким, над старым, над московским…
Раньше по осени на московских кладбищах всегда горела сухая листва. И люди пробирались мимо этих костров сторонкой, стараясь не наступить на огненный пепел. Сегодня этот обычай забыт, но чудится мне, запах дыма от старых костров каким-то образом остался. Он немного горчит, как, впрочем, и должно горчить время…
Стихи автора
