0
2753
Газета Идеи и люди Печатная версия

10.09.2008 00:00:00

Неуправляемый корабль

Дмитрий Фурман

Об авторе: Дмитрий Ефимович Фурман - доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института Европы РАН.

Тэги: политика, россия, конфликт


политика, россия, конфликт В «большой восьмерке» Дмитрий Медведев чувствует себя не совсем своим среди лидеров стран с другой общественной системой.
Фото Александра Шалгина (НГ-фото)

В грузинско-российском вооруженном конфликте и ставшем его следствием резком ухудшении отношений с Западом есть, как в любом событии или комплексе событий, закономерное и случайное. И закономерное здесь – сама эволюция нашего строя.

С 1991 года этот строй развивался в направлении, противоположном «западной» демократической модели и тем принципам, которые были официально заявлены при возникновении нового российского государства. Он все более явственно воспроизводит основные контуры советской системы: «единство и неделимость» сосредоточенной в одном центре власти, ее безальтернативность, ритуализацию демократических процессов.

Виток спирали

Естественной проекцией этой эволюции на внешнеполитическую сферу является восстановление основных контуров советской внешней политики (особенно позднесоветской, скорее оборонительной, чем наступательной) – нарастающее после недолгого «козыревского» периода эйфории в начале 90-х противостояние Западу, стремление окружить себя кольцом сателлитов, в которых строй однотипен нашему, и не допустить их перехода к «западной» демократической модели и в западные блоки. В суженных масштабах и иных идейных одеждах стали воспроизводиться схемы отношений советского периода.

Так, прошедшие через цветные революции и стремящиеся войти в НАТО Грузия и Украина – это аналоги пытавшихся ускользнуть от СССР Чехословакии и Польши на предшествующем витке спирали. Заявления о зоне особых интересов России – это смягченный аналог «доктрины Брежнева». (Так и хочется сказать: «События в Грузии – внутреннее дело СНГ».) Иногда возникает просто ощущение дежавю. На Западе СССР пытался играть на противоречиях между США, с одной стороны, и более мягкими к нам голлистской Францией и немецкими социал-демократами – с другой. То же пытается делать постсоветская Россия. В Латинской Америке марксистско-ленинский СССР опирался на марксистов Кастро и Ортегу. Россия стала антимарксистской, Кастро и Ортега состарились, но мы пытаемся опереться на них же.

Восстановление основных контуров советской политики – естественная эволюция, не зависящая от доброй или злой воли наших или западных правителей. Она исключает интеграцию России в «западные» структуры, ЕС и НАТО. Но если ты не можешь войти в союзы стран с другой, чем твоя, общественной системой, то расширение этих союзов объективно является угрозой для тебя. Перспектива окружения России демократическими странами, связанными друг с другом союзническими отношениями, – это перспектива падения нашей системы, то есть личной жизненной катастрофы для нашей правящей верхушки и не такого полного, но все же краха для огромного слоя людей, для которых эта система – нормальная, привычная жизненная среда. И здесь ничего поделать нельзя. Здесь дело не в дипломатии, не в каких-то внешнеполитических комбинациях, а в «биологической» несовместимости. Можно включить Россию в «восьмерку», но «восьмерка», в которой семь членов – избранные руководители своих стран, а восьмой – назначенный по воле предшественника и инстинктивно ощущающий угрозу, исходящую от политической системы других семи, такая «восьмерка» неизбежно превращается в общество, где семеро как-то контактируют друг с другом за спиной восьмого и сообща пытаются его «урезонивать».

Как трансформация нашего строя – явление отнюдь не исключительно российское, так не исключительно российской является и трансформация внешней политики в «антизападном» направлении. На постсоветском пространстве все страны, где установилась система, при которой верховная власть реально избирается (установилась с самого начала, как в странах Балтии, или после внутренней трансформации, как в Украине), – все такие страны устремляются в западные союзы. Это – естественное стремление быть рядом с подобными себе, быть признанным ими за своего, обезопасить себя и закрепить свои системы. Здесь даже не так важно, кто побеждает в демократическом процессе: в Молдавии победили коммунисты, но, хотя в НАТО они вступать пока не собираются, в ЕС молдавские лидеры стремятся всеми силами.

И наоборот, страны, где президенты правят с незапамятных времен или передают власть назначенным ими преемникам, – борются с цветными революциями и опасаются расширения западных альянсов. Но ясно, что Россия как большая страна с имперской историей, привычкой к лидерству и активной политике и ностальгией по супердержавному прошлому – естественный лидер этих стран, «священного союза» безальтернативных президентов СНГ и естественный союзник и заступник их аналогов вне СНГ, вроде Мугабе.

Без языка

Все это так же создает общую основу для отдельных конфликтов, как в свое время такую основу создавало противостояние «мира социализма» и «мира капитализма». При этом каждый отдельный конфликт порождается сложнейшей комбинацией различных случайных причин. В случае российско-грузинского конфликта их масса, и определить все невозможно. Здесь и особенности «порывистого» грузинского характера, и особенности характера именно Саакашвили, переходившего от молитв в церкви перед встречей с российским президентом к личным оскорблениям Путина и прямо провоцировавшего нас, и наша эйфория от цен на газ (когда я слышу или читаю заявления Путина, у меня сразу же всплывает в памяти слово из лексикона подростков эпохи моего детства – «раздухарились»), и психологические особенности наших лидеров и их теперешней ситуации, и много другого, что, в общем, не так и важно. Атмосфера холодной войны предполагает ее периодические переходы в локально горячие состояния.

Прямой, однозначной зависимости внешнеполитических событий от нашей внутренней эволюции быть не может, как ее не было и в советские годы. Самый страшный конфликт, когда мир был действительно на грани ядерной катастрофы, произошел не при Сталине, а при «реформаторе» Хрущеве (Карибский кризис). И сейчас вспышка в Грузии и решительный шаг к осознанной холодной войне произошли не во время расцвета путинского «абсолютизма», а в период, когда Россия сделала некоторые шажки в сторону от чисто авторитарной системы, во время правления (правда, не полновластного) человека, не производящего впечатления опасного и агрессивного невротика и даже с некоторыми либерально-реформаторскими позывами. Возможно, однако, что здесь есть определенная связь. В свое время Хрущеву было нужно показать себе и другим, что внутренняя либерализация и «разоблачение культа личности» – не признак «размягчения» советской системы. И очень похоже, что решение признать независимость Абхазии и Южной Осетии – это именно медведевское и не принятое под чьим-либо прямым давлением решение, которое должно показать всем, что он – не мягче своего предшественника, ментора и премьера. Либеральные тенденции внутри страны иногда компенсируются внешнеполитической жесткостью.

Но в конфликте с Грузией и «вокруг Грузии» очевидна не только преемственность советского и российского постсоветского внешнеполитического поведения, старой и новой «холодных войн». Видны и большие различия между ними. И не только в географических масштабах и локализации конфликтов. Если сходство и преемственность во внешней политике вытекают из сходства и преемственности наших систем, то различия – из их отличий друг от друга. Советский строй имел мощное идеологическое обоснование. Марксистско-ленинская идеология создавала ясный язык для описания внешней политики, общую стратегическую цель и перспективу. И хотя эта цель (победа социализма во всем мире) была нереализуемой и постепенно исчезала как реальная цель, она придавала политике целенаправленность и рациональность. Было очевидно, что такое победа и что такое поражение. В Венгрии, Чехословакии, Польше мы не допустили «реставрации капитализма», и это были очевидные победы в оборонительных битвах. На Кубе победил социализм – и это была победа в наступательном сражении. Выбор теми или иными диктаторами третьего мира «социалистической ориентации» и «идеологии научного социализма» – тоже победы. А вот в свое время в Греции социалистическая революция потерпела поражение. Здесь все ясно. Сейчас не ясно ничего.

Наш строй имитационной демократии не имеет идейного обоснования, и отсюда возникает отсутствие общей стратегии. Как у нас нет и не может быть по самой природе нашей системы ясной цели внутреннего развития (сохранение системы назначающих друг друга президентов – объективная, но не заявленная и не осознанная цель), так у нас не может быть и общей внешнеполитической цели вроде советской цели победы социализма во всем мире или осознанной американской цели распространения демократии и «свободного рынка». Наша борьба с расширением зоны демократий – инстинктивна. Но у нас даже нет языка для описания этой борьбы, и при отсутствии осознанной общей цели нет и ясных частных целей и ясных критериев: где – победа и где – поражение.

Между вопросами и ответами

Попробуем понять, что мы вообще хотим в Грузии. Самая главная наша цель – это не допустить «западной» демократической трансформации грузинского общества, внешним выражением и одновременно закреплением которой было бы вхождение Грузии в западные политические структуры. Но это – не только не проговариваемая, но и не осознаваемая цель. Если советские руководители вполне осознанно боролись с демократией (пусть называлась она на идеологическом языке – «буржуазной демократией»), то наши руководители в их сложном сознании никак не являются борцами с демократией. Но тогда для чего мы так долго давили на Грузию, всячески поддерживали сепаратистов, раздавали наши паспорта и вообще провоцировали грузин (что при грузинском характере не так сложно), пока в конце концов они не спровоцировали нас? Любой гипотетический ответ о наших целях порождает серию вопросов, на которые уже нет никакого ответа.

Мы хотим свергнуть Саакашвили, как с наивной прямотой сказал Кондолизе Райс Сергей Лавров? Но наша политика унижения Грузии началась задолго до прихода к власти Саакашвили и она скорее укрепляла положение Саакашвили. И зачем нам так уж надо его свергать? Это имело бы смысл, если бы у нас была возможность так же закрепить власть за какими-то нашими ставленниками, как это сделал СССР после того, как убрал чешских и венгерских ревизионистов. Но у нас нет таких ставленников и нет никакой возможности гарантировать им власть. Мы хотим привязать к себе Грузию? Но ясно, что вся наша политика поддержки абхазского и осетинского сепаратизма вела к тому, что Грузия от нас «отвязывалась» и сейчас «отвязалась» полностью, даже дипломатические отношения порвала. Мы хотим, чтобы маленькие народы Грузии обрели независимость? Но предполагать такую цель у страны, с предельной жестокостью подавившей свой сепаратизм в Чечне, даже смешно. Мы хотим присоединить их к себе? Но зачем? Что мы от этого получим, много ли еще будем присоединять и где остановимся в своих присоединениях?

За войну с Грузией и признание независимости Абхазии и Южной Осетии нам придется платить очень долго и заплатить много. И не только в отношениях с другими странами, к чему мы вроде даже готовы, но и внутри своей собственной. Северный Кавказ – это пороховая бочка, и совершенно не представимо, что могут быть независимые Южная Осетия и Абхазия и рядом, под боком – спокойные субъекты Российской Федерации Чечня и Ингушетия. И если каким-то чудом удалось бы стабилизировать признанную хотя бы частью государств Южную Осетию, то через некоторое время не южные осетины станут просить об объединении с северными в рамках Российской Федерации, а северные – о присоединении к Югу. И так же не представимо, что может быть присоединение к России Абхазии (достаточно жизнеспособного и свободного общества, интеграция которого в российскую систему «властной вертикали» без кровопролития невозможна) и Южной Осетии при сохранении спокойствия на Северном Кавказе.

Масса и власть

Дело не в том, что мы не можем победить в теперешней борьбе, дело в том, как отличить победу от поражения. Мы пошли на колоссальные риски и самоизоляцию совершенно непонятно во имя чего.

Психологические мотивы наших правителей и охваченной патриотическим подъемом массы – ясны. Это – невротическая истерика. Вы признали Косово – мы признаем Южную Осетию и Абхазию. Вы нас не любите и не признаете равными себе – и не нужно нам вашей любви, мы на вас плюем, сами приползете к нам, прося газа. Грузины нас не любят и хотят в НАТО – вот им за это. Но рациональные цели наших правителей представить себе просто невозможно. Слова Путина, столько сил положившего на Олимпиаду в Сочи и теперь сказавшего, что, мол, не надо нам ваших олимпиад, – яркое проявление этой невротической эмоциональной вспышки и полного отсутствия рациональной стратегии.

Корабль «управляемой» демократии становится совершенно не управляемым. При нашей предельной концентрации власти в руках одного человека или, как сейчас, двух людей – все зависит от них, но никакого ясного курса у них в головах нет. Эта неуправляемость – и внутри страны (весь прошлый год все гадали, уйдет ли Путин и куда, и кого он назначит, потом полгода гадают – будет ли «оттепель»), и во внешней политике. Такой корабль опасен для других кораблей даже не своей агрессивностью, а своей непредсказуемостью. С СССР миру было проще и легче. И российский корабль обречен попадать на рифы, он опасен для тех, кто на нем плывет непонятно куда.

* * *

Роль внешней политики в падении советского строя не основная. Но определенная роль ей принадлежит. Отсутствием перспективы все более бессмысленной и дорогостоящей борьбы (в победу социализма во всем мире никто уже не верил) усиливалось общее отторжение советской системы и стремление к переменам. В будущем кризисе нашей постсоветской системы роль внешней политики тоже не основная. Но вспомогательная роль может быть даже очень большой. То, что раньше называлось «шовинистическим угаром», пройдет, и очень скоро все больше людей начнeт задумываться, куда же плывет наш корабль без руля и ветрил и пункта назначения и не лучше ли будет или покинуть его, пока не поздно, или все-таки, как это ни противоречит нашей психологии и привычкам, взять управление им в свои руки.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Наука может спасти ВПК, но спасет ли это страну

Наука может спасти ВПК, но спасет ли это страну

Андрей Ваганов

Высокие технологии в России рассматриваются прежде всего в плане создания новых типов вооружений

0
289
Президент Белоруссии призвал серьезно готовиться ко второй волне эпидемии COVID-19

Президент Белоруссии призвал серьезно готовиться ко второй волне эпидемии COVID-19

0
137
Транзит газа по газопроводу «Ямал–Европа» упал до десятой части от пропускной мощности

Транзит газа по газопроводу «Ямал–Европа» упал до десятой части от пропускной мощности

0
569
Минэнерго оценивает профицит на мировом рынке нефти в 7–12 млн барр. в сутки

Минэнерго оценивает профицит на мировом рынке нефти в 7–12 млн барр. в сутки

0
169

Другие новости

Загрузка...
24smi.org