Антиконцептуалист

Михаил Айзенберг. В метре от нас. - М.: Новое литературное обозрение, 2004, 96 с. Премия Андрея Белого.

Есть все основания многого ожидать от этой книги. Во-первых, имя автора. Наряду с Лосевым, Цветковым, Шварц, Некрасовым, Гандлевским Михаил Айзенберг (р. 1948) наиболее близок к статусу живого классика, или, говоря чуть иначе, он - один из тех, кто сделал современную поэзию тем, что она есть. Во-вторых, авторитет врученной поэту Премии Андрея Белого, бескорыстной не потому, что ей перекрыли финансовый шланг, а принципиально, то есть не имеющей других функций, кроме как индикация литературного качества.

Первое, что бросается в глаза, - невероятная, запредельная по нынешним временам мера ответственности автора. В сборнике нет ни одного холостого стихотворения, добавленного по принципу "почему бы нет?". Каждое стихотворение отчетливо расширяет картину целого. Давайте повысим пафос - нет ни одной холостой, инерционной строки.

Стихотворения Айзенберга развиваются по мандельштамовскому принципу: каждая новая строка вступает в мгновенные связи со всеми предыдущими и как бы умножает смысловое целое. Строки - уж если мы остановились на такой поэтической единице - все до единой, целиком принадлежат поэтической речи. Это соображение не столь очевидно в разговоре о современной литературе: многие авторы предпочитают работать на границе поэзии - и обыденной речи, не-поэзии, анти-поэзии, завоевывая новую территорию, приручая чужое. Айзенберг же, сохраняя опасливое недоверие к общепоэтическим местам, неизменно оказывается в узкой зоне живой, прямо здесь возникающей речи. Ритм порождает мелодию, мелодия, не успев повториться, затвердеть, растворяется. Возникает - в поле того же стихотворения - другая мелодия. Это свойство поэзии Айзенберга, пожалуй, уникально.

Если вернуться к смысловому ряду этих стихов - подвижной, пульсирующей становится граница лирического "я". Поэту удается реанимировать ошельмованное советской историей "мы" - в большинстве случаев оно означает группу людей, очень хорошо, почти на биологическом уровне ощущающих состояние друг друга.

Но в одном очень важном стихотворении "мы" употребляется в абсолютно ином смысле. Лирический герой встречает ватагу ребят, ломящихся через дворы, - потом "я" перетекает в "ты", а ребята вдруг становятся "нами". Возникает подозрение, что поэт пробует разомкнуть границу своего физического существования, как бы раствориться в мире, продлиться в пространстве и времени. Иногда это удается. Ясна и цель этого растворения - это бессмертие, причем не гипотетическое и не как объект веры, а чувственное, пойманное кончиками пальцев.

В разомкнутом мире личный страх становится легким, шелестящим ужасом. Личные опасения и надежды постепенно теряют важность. Немного по-разному происходит перетекание в других людей и перетекание в природу. Вместо ожидаемой блаженной гармонии возникает чувство тревоги. Запах дыма от горящих торфяных болот. Бабочка у Айзенберга устойчиво появляется не как чудесная раскраска, а как осязательность, легкий чужеродный прах, от которого хочется отмахнуться. Или: "Птицы молчат./ Плотная тень на придымленной чаще./ День, омраченный сходом неравных сил./ Тьма наступает, ее холодящий чад./ Облачный край и отсвет его щадящий./ Мне ли не знать: ни разу не пощадил".

Если определять место Айзенберга на поэтической карте современной России┘ Давайте начнем с концептуализма - многим кажется, что они понимают это емкое слово. Не доверяясь эффекту общеизвестности, переопределим концептуализм еще разок - это когда фактура сама по себе не имеет качества, а оно возникает в контексте: других фрагментов, авторской задачи, образа фиктивного "творца". Как противоположный литературный полюс мы обычно подразумеваем "наивного" полудеревенского стихотворца, для которого все эти премудрости - темный лес. Он пишет, как птица поет. Но при этом его эстетический итог местами неотличим от виршей Пригова, а фактура некачественна по другим причинам (от избыточной доверчивости к типовым решениям).

Если грамотно построить оппозицию концепту - так и получится: Мандельштам, Тарковский, Айзенберг. Как только заходит речь о фактуре, моментально возникает вертикаль художественного качества.