Эротика по-древнегречески

Сергей Лифарь. Дягилев и с Дягилевым. - М.: Вагриус, 2005, 590 с.

Удивительна эпоха расцвета русского балета начала века: сплошные страсти роковые, и от судеб, разумеется, никакой защиты нет и быть не может. Книга знаменитого танцовщика Сергея Лифаря тому наглядный пример. Судьба у него носит прозвище "шеншеля", цилиндр и аккуратные усики. Зовут судьбу Сергей Павлович Дягилев.

Описывая детство - отрочество - юность своего "фатума", Лифарь красок не жалеет. Дягилев, основатель журнала "Мир искусства", неутомимый созидатель Русского Балета и устроитель прогремевших на всю Россию выставок, воображение поражает. Он обладает "большим темпераментом" и "большим эротическим инстинктом", даже "творящей эротической силой". Он "красавец с белой прядью в черных волосах" (за что его, собственно, и прозвали "шеншеля"). Он - бог (а где бог, там уж непременно и царь, и герой). Даже великолепная Матильда Кшесинская, звезда русского балета и возлюбленная целого сонма царственных особ, пугается дягилевской оценки и напевает сквозь зубы:

Сейчас узнала я,
Что в ложе шеншеля,
И страшно я боюся,
Что в танце я собьюся.

Ей вторит кордебалет. Ей вторит пол-России эстетов, посвятивших себя музыке, танцам, разного рода художествам и проч. К неполным тридцати годам Дягилев - не только директор лучшего художественного журнала, но и грозный, барственный судия. Если пригвоздит к позорному столбу, то уж пощады не жди, не сбежишь. "Творящая эротическая сила" Сергея Павловича (при всей занудности лифаревского описания) никого равнодушным оставить не может. Невероятны с трудом и тщанием устроенные выставки. Прекрасны новоиспеченные балеты. Но первая книга - это только цветочки.

Во всю ширь "судьба" разворачивается только на страницах гораздо более личных воспоминаний - "С Дягилевым".

Не так-то просто добиться благосклонности избалованной фортуны, не знающей преград своим желаниям. Лифарь проходит нелегкий путь. Хрупкий, робкий выписанный из "совдепии" мальчик и его товарищи сперва чуть ли не забракованы. "Я видел, как хмурился и бледнел Дягилев, видел злорадные усмешки на лицах кое-кого из труппы"┘ Положение спасено прыжками, которые лучше всех получаются у Сергея Лифаря. "Забракованные" остаются в Париже.

В дальнейшем Сереже придется стать настоящим мастером прыжков не только в прямом, но и в переносном смысле: уворачиваясь от зевсоподобной дягилевской ревности, ему придется измышлять тучу уверток, объяснений и ухищрений. Придется для отвода глаз бить вдребезги полулитровые флаконы дорогих духов, прыгать в окно за розами (танцовщица Карсавина подарила, а ревнивый тезка вышвырнул во двор), терпеть "феноменальные скандалы", от которых просыпается "весь отель". "Мальчишка, щенок, убирайтесь вон отсюда, не смейте показываться мне на глаза, чтобы я больше не видел вас!"

На пол летит все: цветы, чайные столики, мебель, сервизы и бутылки. Волею бога Дягилева провинившийся наказывается и куда более сурово: по приказу свыше во время вариации Лифаря оркестр без предупреждения меняет темп, и злосчастный танцовщик "сжигает себе ноги". Он в совершенном самозабвении хватает за горло партнершу и начинает душить, рвется "избить дирижера"┘ Но что толку вымещать бессильную ярость на малых сих?

Тут уж души не души, толку не будет. Раз "громокипящий кубок с неба" пролился, значит, надо по возможности терпеть. Так называемый "Котушка" (он же "Отеллушка") не тратит времени на бездарные предупреждения: буря разражается посреди затишья. Единственный раз, в самом начале карьеры, Лифарь вздумал протестовать против всевышней власти: боялся, что "плечи не выдержат той тяжести, которую на них хочет наложить Дягилев". Боялся успеха (или провала). Решил уйти от греха в монастырь. Как мы знаем, из этой затеи ровно ничего не вышло: разъяренный бог с воплем опрокинул на пол столик, сервированный для чая. Посыпалась с грохотом посуда. Лифарю был сделан втык. Одним чайным столиком на свете стало меньше, одним признанным танцовщиком больше. От греха уйти не удалось.

Неудивительно, что Лифарь, живущий "только танцем и Сергеем Павловичем", покорный и кроткий, под занавес выдыхается. Конечно, ближе к концу воспоминаний (и к смерти Дягилева) накал страстей уже не тот: Сергей Павлович отходит в сторону от своего Сережи, появляется некий шестнадцатилетний музыкант┘ Но на смертном одре "бог" снова призывает ученика, и тот является. Правда, уже не в том молитвенном настроении, как раньше, когда, танцуя "Блудного сына", Лифарь в экстазе импровизирует "для Сергея Павловича" и публика в зале рыдает. Теперь внутри неощутимо зреет странный бунт. Да, спору нет, Дягилев вывел его в люди, дал имя, славу и лавровые венки (иногда даже из золота), и все же в их совместной биографии много всяческих "но"┘

Не этот ли глухой бунт против божества подвигает Лифаря на такие "морально-нравственные" восклицания у ложа больного: "Почувствовал ли Сергей Павлович, что в его жизни не все было ладно, что в своих чувствах он не руководился никаким высшим началом, что в них не было вложено никакого усилия над собой, над своим эгоистическим желанием┘"? Не внутреннее ли возмущение против "Отеллушки" побуждает Лифаря жестоко отрезать Дягилеву, когда тот робко спрашивает, боится ли он смерти: "Нет, Сергей Павлович, я не боюсь смерти┘Готов когда угодно даже застрелить себя и сам уйти из жизни"┘ Весь этот молодой пафос разворачивается у постели умирающего, что, в общем-то, не слишком привлекательно. С другой стороны оно, может, и понятно: что накопилось, выплескивается из глубин.

Но в этих глубинах остается и много чего другого - ведь судьбу нельзя избыть, нельзя от нее увернуться, как от тарелки: ее приходится проживать с болью, восхищением и яростью. Только так можно от нее освободиться. Но Лифарь не желает освобождаться - Дягилев для него навечно пребудет божеством, Зевсом, восхитившим юношу Ганимеда к небесам, и с этим, как ни бейся, ничего не поделаешь.