Отполированный театр

	Мизантроп (Анджей Северин) не хочет метать бисер перед свиньями. Фото Михаила Гутермана

В МОСКВУ все чаще съезжаются мировые знаменитости. При содействии Международной конфедерации театральных союзов в Театре имени Маяковского показали "Мизантропа" в постановке Жака Лассаля - бывшего руководителя "Комеди Франсэз" и Страсбургского национального театра - с участием Анджея Северина, актера Вайды, Спилберга, Занусси и Варнье.

Нельзя сказать, что спектакль швейцарского Театра Види-Лозанн Э.Т.Е. разочаровал - скорее, подтвердил ход размышлений, присущих, быть может, тем, кто погружен в практику именно российского театра.

На сцене ничего не происходит. Ходят из стороны в сторону занавеси, переставляются кресла, опускаются и поднимаются люстры, фланируют и разговаривают персонажи. Действие ни разу не шелохнется, словно замерзшая вода. Следует понимать, говорят нам, что французы берегут слово, фразу, ритм речи, лавину гармонично выстроенных грассирующих - к мольеровскому языку относятся здесь ритуально, не "загораживая" звуки излишком действия, сценическим мельтешением. Лишь журчание слов и минимум технических перемещений. Но сколько раз мы уже испытывали на себе и этот ритм, вечно однообразный, сколько раз видели эту графичность мизансцен, изумились лаконичности декораций! Скажут, традиция... В Малом театре и на сценах его провинциальных аналогий точно так же забывают, что традиционно поставить Островского - не значит вывести на сцену "всю традицию", собрав в одном представлении все сформированные историей штампы. Стремление к простоте высказывания, аскетичности сценического рисунка, в котором слово звучало бы одиноко и оттого значительно, знакомое нам по многим европейским работам, - все же не более чем формальный метод, где с языком обращаются как с мертвой величиной, окружая почтительностью. Главному герою Мольера, Альцесту, неприятна мнимая вежливость светских салонов, неискреннему политесу он противополагает натуральный кодекс чести, "где мог бы человек быть честным без помех". И мы вправе желать той же "натуральности" и от европейского театра, не способного преодолеть тяжелый груз традиции.

Мы давно замечали, что этот отполированный, как ногти денди, стиль с некоторых пор стал доминирующим в европейском театре. Перевод пьесы на русский, что организаторы любезно предоставили нам в виде слайдов, проецируемых на экранчик под потолком театра, дает зрителю больше нюансов, нежели интонации французских актеров, - перемещая голову вверх-вниз, мы узнаем, что же происходит в данный момент на сцене и тем самым формируем в своем сознании драматический конфликт зримого и начертанного.

Нам, отчасти уставшим от жирных красок русской школы исполнительства, иногда и даже часто хочется такого театра и таких актеров-сверхмарионеток, но в этом случае выбираем промежуточный вариант - театр Эймунтаса Някрошюса. Он соединяет скульптурную пластичность европейских городов и деревенскую серьезную многозначность мира - последнего компонента Жаку Лассалю и недостает, как не хватает в "Золушке" законным дочкам хрупкости Золушкиной ножки. Европейский театр забыл, что такое метафора и художественный образ.

Только в одном случае Альцест перестает быть пафосным носителем литературной традиции: когда страсть эпилептическим припадком побеждает рассудок. В сцене объяснения Альцест долго и подробно целует Селимену (Эльза Лепуавр) - возбужденным французским поцелуем; перед самым финалом, уговаривая возлюбленную бежать общества, он уже будет ластиться к ней при помощи немыслимых движений головы и тела: так трутся кошки. Безумные страсти холодного человека позволяют обвинить сценического Альцеста в том, что его мизантропичная некоммуникабельность рождена неспособностью реализовать свои физические потребности и стеснением своих подлинных эмоций.