Вера Чайковская В РЯДУ поэтов "классичных", таких, как Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Олег Чухонцев, Александр Кушнер, слышен голос и этого автора. Речь идет о Ларисе Миллер, несколько книг поэзии и прозы которой вышло за последнее время.
Лариса Миллер выбрала в наставники поэтов века предшествующего. Баратынский, Фет, Тютчев - вот ее поэтическая родословная. Ее отец - литератор, погибший на войне, прекрасно знал поэзию русского Золотого века, а до дочери эта поэзия дошла невероятно поздно, чуть ли не в 30 лет.
Баратынский открыл в русской поэзии душу, которая мается в мире, не в силах преодолеть разрыв между земным и небесным.
Лариса Миллер эту тему подхватывает. Душа для нее - "обуза".
Утомлено ее крыло.
И обвисает тяжело.
И больше всего привлекает перспектива "закрыть лавочку" или стать "беглой гласной", то есть осуществить некий уход из реального бытия. Речь, разумеется, идет не только о житейских сложностях и смутах нашего времени, даже не о генной памяти представительницы иудейского племени, а о метафизическом выборе тонкой и ранимой души, которой в тягость земное огрубелое - "плотское" бытие. Можно предположить, что речь идет не о простом уходе в "смерть", а о тоске по каким-то иным формам существования, иным мирам, отблеск которых (о вечный Платон!) грезится душе в земном бытии.
Как будто с кем-то разлучиться
Пришлось мне, чтоб на свет
явиться...
И шарю беспокойный взором
По лицам и земным просторам...
Само бытие мыслится как некая щель между "безднами" добытия и небытия, безднами, в которые Лариса Миллер постоянно вглядывается. Не из этого ли завороженного внимания ее интерес к средневековым мистическим учениям и к знаменитой книге Моуди, описывающей опыт "постсмертного" существования?
Любовь, она лишь стылый след.
Покой? Но он нам только
снится.
Так что же есть? Небесный
свет,
В котором облако и птица.
Однако это совсем другое "облако", не романтический символ отстраненности от земного, а, напротив, земное и нечто удивительно прекрасное, перистое, белое, увиденное на синем небе девочкой, увиденное в красоте и благости бытия.
А следом, следом шел июль,
Июльский дождик мчался
следом,
Носили молоко по средам,
А по ночам на окнах тюль
Белел. А днем была жара,
Жасмина изгородь живая
Цвела, полдома закрывая,
А после дождика сыра
Была земля...
Что это, как не совершенно лишенные взрослой рефлексии метания, анализ впечатления ребенка - не столько даже участника событий, сколько их радостного наблюдателя, смотрящего сквозь прищуренные от солнца глаза на природный простор?
Но это позиция - наивного доверия к миру - созидательная, избранная, не наивная, а сентиментальная, как выразился бы Шиллер. Без нее, без этой "сознательной" наивности - слишком холодно, страшно, неуютно.
Не проси у жизни смысла,
Не проси.
В небе солнышко повисло -
И мерси.
Это очаровательное "мерси" для поэтики Миллер очень характерно. Поэт, хотя и пытается принять "позу ребенка", безмятежно загорающего на берегу, на самом деле человек взрослый, проницательный, ироничный. "Мерси" и подобные лексические сплетения - тут своеобразная ирония над собой и над невозможностью разрешить иные жизненные вопросы. Это и знак современного мышления, чурающегося излишней патетики, надрыва.
А вот что касается "любви и ласки"... Земное бытие, по Миллер, в них бесконечно нуждается. Безнадежность метания между "двумя безднами" смягчается в поэзии Миллер не только "детским" прищуром, но любой бытовой подробностью, мелочью, хрупкой вещью, становящейся любимой, драгоценной в космической перспективе. Миллер не "чуждается", она привязана к своей земле, к ее пейзажу, к долгу, к опыту:
Годы жара и озноба,
А в итоге лишь эскиз,
Лишь этюд, дороги плитка,
Некто, нечто, дом, калитка,
Сад, готовый отцвести, -
Бесконечная попытка
Скоротечное спасти.
Музыка в поэзии Миллер не только лирический камертон поэтического слова, не только излюбленная тема, не только организующий принцип на всех уровнях от строки до книги стихов, но и некий символический образ мироздания, всеобщая метафора бытия. Но прислушивается к музыке мира не только человек, сам Господь (мир, природа) порой склоняет ухо к человеческому "пению".
Мы одержимы пением.
И вновь, в который раз,
Ты с ангельским терпением
Выслушиваешь нас.
Здесь музыка - не отвлеченная пифагорейская "гармония сфер", а интимный диалог души с мирозданием, сокровенная исповедь, обращенная к "другому".
И как в высокой музыке - симфонии, сонате - в стихах Миллер есть контрапункт, напряжение "несогласных" тем, внутренняя противоречивость, которая делает эту поэзию явлением надмирного искусства, а не сладким стишком "для забавы" и не обиходной мудростью. Непомерная ноша "мужских" раздумий скрашивается здесь тонкой музыкальностью женской души, ее чуткостью к мельчайшим вибрациям бытия, к красоте мелочей, хоть на миг заставляющей забыть о трагизме целого.
