Дарья Михельсон
Герои спектакля – работники фабрики игрушек.
Фото агентства «Москва»
В подвале обычной «Пятерочки» в Марьиной Роще, почти у Третьего транспортного кольца, расположился Театр Труда. Зал – просто комната с черновой отделкой и простейшими светильниками, в фойе – ковры и декоративные элементы, будто снятые с производственных площадок. Полный зал. И главный вопрос: кто они, эти зрители?
Ощущение – как от домашнего скроллинга: смотришь не спектакль, а будто рилсы или мини-сериал, случайно найденный в интернете. Узнаваемые люди и разговор – не про большие смыслы, а про то, из чего, собственно, и состоит жизнь: работа, деньги, отношения с коллегами, с соседями, с кассиром в продуктовом.
Мы привыкли, что новая драма – это когда «маленький человек» становится героем или почти пророком, а его частная история оборачивается притчей о миропорядке. Как яркий пример – фильм «Левиафан» Андрея Звягинцева, где выстраивается вертикаль: от частного – к вселенскому. Театр Труда предлагает другое. Горизонталь. Плоскость повседневности, но при этом – театрально отрефлексированную.
Создатели называют это производственной драмой. И уточняют: не той, что ассоциируется с советским застоем, а чем-то ближе к сериалу «Клиника». Верится с трудом. А зря.
Программный спектакль театра – «Сталевары» по пьесе Геннадия Бокарева в постановке Алены Лазько. Само название отсылает к легендарной постановке МХАТ эпохи Олега Ефремова – с ее пафосом, конфликтом долга и чувства, «молодыми героями».
На сцене – четыре артиста: Игорь Рыжиков, Федор Медведев, Иван Оранский, Виктория Бакластова. Строгие костюмы, пюпитры, за спиной – поп-арт, профиль рабочего. Формально – читка. Казалось бы, должно быть скучно.
Но текст вдруг оживает. Молодой специалист Лагутин приходит на завод работать сталеваром, чтобы понять, «как кидать уголь в мартеновскую печь». Он сталкивается с халтурой, с системой, где важнее отчетность, чем качество. Он видит, как можно «подогнать» результат, как можно выпить прямо на производстве – и как это почти поощряется.
Пафос, который обычно кажется ненастоящим, музейным, здесь вдруг оказывается органичным. Ты начинаешь сопереживать. Особенно в сцене собрания: усиливается звук, свет, возникает ощущение кульминации – и вдруг резкий обрыв.
Именно здесь начинается главное.
Актеры выходят из ролей и вступают в разговор со зрительным залом. Это уже не спектакль – это обсуждение. Вопросы – не отвлеченные, а прямые: виноват ли герой, можно ли простить измену, что важнее – честность или зарплата?
Ответы неожиданно откровенные. «Главное, чтобы мужчина работал и приносил деньги». Все остальное – вторично.
Но самый острый разговор – о халтуре. Лагутин обнародует, что рабочий нарушает технологию, чтобы выполнить план. Он хочет качества – ценой собственной премии и премии всего коллектива. И зал начинает спорить. Электрик, экономист, критик, фрилансер – все подключаются.
И становится очевидно: «халтура» – не только про производство. Это про жизнь. Про ремонт, который переделываешь в новой квартире. Про просроченный сыр, который все равно покупаешь.
Театр Труда работает на предельно короткой дистанции. Почти на уровне соседней скамейки. Это уже не режиссерская интерпретация и не стендап – а какая-то переходная форма. Театр жизни. Узнаваемый, местами абсурдный, как лента соцсетей, но при этом – неожиданно точный.
Недавняя премьера – «Одноместная канава» Петра Вяткина, где он выступает и как режиссер, и как драматург, – продолжает эту линию.
Сюжет почти анекдотический: мужчина по имени Виктор Груз любит лежать в канаве. Ничего не делать. Никуда не торопиться. В день собственной свадьбы он снова ложится в канаву – и к нему начинают приходить все: невеста, отец, друг, соседка, курьер, начальник, коллектор.
Никто не может его сдвинуть. В конце концов всех «смывает» дождь. А он остается. Потому что его канава – всегда одноместная.
Четыре актера – Светлана Горшенина, Игорь Васильев, Виталий Таныгин, Кристина Таскина – работники фабрики игрушек – играют всех персонажей, доставая из коробок кукол (художник Алина Макарова). Очень простая форма детской игры и условности, но именно она дает эффект правдивости.
Даже местами слабые диалоги не мешают: ты действительно вовлечен и видишь и канаву, и этого человека, и всех, кто к нему приходит. Несмотря на абсурдность сюжетного хода, возникает ощущение узнаваемости и подлинности.
Мир спектакля – это «зарисовка спального района»: размеренный шум и бытовая суматоха. И среди этого – человек, который всем своим желаниям предпочитает уют канавы.
Так как персонажи – куклы, даже неприятные фигуры воспринимаются по-доброму. Сочувствуешь коллектору, который оказывается сиротой. Начальник – не только угнетатель, но и человек добрый, даже богобоязненный. Все приобретает интонацию не осуждения, а принятия.
В спектакле тоже есть производственная линия – фабрика, начальство, зарплаты, условия труда. Но она становится фоном для другого вопроса: можно ли «выпасть» из будней? Или отдых – это уже форма сопротивления?
Театр Труда находит неожиданный угол зрения. Он говорит о том, о чем говорить не принято: о бытовых, «средних» людях, без героизации и без депрессии. О тех, у кого есть работа, усталость, претензии к жизни и одновременно – желание просто радоваться.
И, судя по полному залу в подвале «Пятерочки», эта интонация сегодня оказывается порой нужнее, чем многие большие концепции.
