Мой первый Павич

Единственную пьесу Милорада Павича "Вечность и еще один день" желали ставить десятки храбрецов еще до того, как она была опубликована. Когда же пьесу прочли, многим пришлось оставить эту идею: драматический гипертекст Павича оказался весьма далек от их представлений о сценичности.

Предпринятые же попытки носили характер лабораторный, студийный и света не увидели. Все писали Павичу электронные письма на английском языке, тот отвечал с радушной готовностью и просил только прислать ему режиссерскую экспликацию и программку. Удивительное дело - русскоязычная премьера все же состоялась и где - на главной театральной площадке города, во МХАТе имени Чехова.

Милорад Павич, исследующий человека как некую модель планетарного масштаба, как существо сложносочиненное, сновидящее, единственно подходящим ключом к дешифровке этого странного природного явления видит поэтизированную мифологию. Хитрец Павич сам занят мифотворчеством и сам стал персонажем вполне мифологическим, из его рук читатель (а теперь и зритель) готов принять любое разъяснение собственной природы. Плюс - любопытство: зрители сами могут выбрать, какой у спектакля будет конец. Короче, на первых порах МХАТ может не тревожиться за судьбу постановки.

Символистские драмы МХАТу всегда давались с трудом. Постановка Владимира Петрова чем-то отчаянно напоминает сценический пересказ "Синей птицы" Метерлинка: Душа сахара, Душа Калины... Души по старинке наряжены в белые чепчики и прочее, и прочее. В общем, снова на сцене - богатая иллюстрация того, что режиссер вычитал в пьесе. Каждая ассоциация самоценна и мощно акцентирована, поэтому возникает ощущение, что спектакль состоит из одних акцентов, а не драматургии. Вот погибшая Калина (Дарья Мороз) стягивает с головы волосы, внезапно оказавшиеся париком. Через пятнадцать минут сценического времени возникает следующее описание смерти: "С него вдруг разом облезли все волосы, точно с его мертвой головы сняли меховую шапку". Ну все, теперь ясно.

Видимо, не отыскав сценической логики в оригинальном тексте Павича, режиссер несколько перекроил его в соответствии с собственным видением театральности. Вышел странный дайджест избранных глав "Хазарского словаря", к театру все же имеющий немного отношения. Эдакая Библия для детей с цветными картинками. За драматургию и динамику спектакля отвечают сценограф Валерий Левенталь и художник по свету Дамир Исмагилов. Агрессивная среда, выстроенная ими, живет активной жизнью, трансформируется, меняется с ультразвуковой скоростью. Иной динамики в постановке нет. Есть некие чтения среди стилизованных руин греческого театра. Не очень-то внятные, потому как адекватного пьесе театрального языка режиссер не изобрел.

Спектаклю сложно дать какое-либо жанровое определение. Назвать ли его, следуя замыслу Павича, театральным деликатесом, который не всякому по вкусу, не каждому по карману? Увы, но распластанное во времени и пространстве действо обладает настолько разнообразным вкусовым букетом, что и пробовать боязно. До сих пор не разгаданный замысел Павича-драматурга подменен здесь театральной интригой, трюком с выбором мужского-женского финала. Очень уж похоже на рекламную провокацию - и вправду начинает казаться, что стоит посмотреть спектакль еще раз, для полноты картины.

Единственное, что удалось, так это отвлеченная история любви. Несмотря на отсутствие всяческих законов актерского существования в спектакле, Дарья Мороз (Калина) и Егор Бероев (Петкутин) изо всех своих молодых сил придумывают законы собственные. Пусть несовершенные, пусть не вполне еще ясные, но доступные зрительскому чувствованию. Почему-то молодым актерам это часто удается вопреки густо навороченному режиссерскому формализму. Наверное оттого, что о любви они помнят чуточку больше и ни о чем другом играть не желают.

Вышедший на поклоны автор выглядел необычайно растроганным - он-то мудрец, он знает, что первый день пьесы прожит и впереди, возможно, вечность.