Павел Руднев Ценою одного спектакля - "Пролетный гусь" по прозе Астафьева - Марина Брусникина разменяла в прошлом сезоне статус театрального педагога на положение заметного режиссера. Ее вторую работу на Новой сцене МХАТа им. Чехова - "Сонечку" по повести Людмилы Улицкой - ждали, уже заранее предоставив ей фору. Брусникина ставит спектакли с новым мхатовским поколением - актерами, которые еще совсем недавно были ее учениками. Поэтому серьезные педагогические цели здесь умело сочетаются с художественными.
"Всем колхозом" они возрождают жанр, бывший некогда существенной частью нашего театрального прошлого - литературно-театральные чтения. Залог их успеха - эмоциональная, сюжетная и плотно сколоченная литература и актерский ансамбль, который еще не утратил способности к коллективному мышлению, не распался на островки индивидуальностей. Театральная публика щедро платит за смелость. Брусникиной и ее компании рукоплещут за эффект хорошо забытого старого, за жанр, возрожденный вне и даже вопреки моде, но зато в нужное время и в нужном месте.
Бюджет "Сонечки" в сравнении с "Пролетным гусем" - немногим больше. Набор деревянных стульев, на заднике кухонные шкафчики с мозаичным стеклом; в костюмах преобладают белые тона и льняные ткани. Метод постановки тот же: минимум зрелищности при совершенной иллюзии актерской импровизации. Пятьдесят страниц "Сонечки" прочитываются актерской гурьбой за два с половиной часа. Сказать, кто кого играет, невозможно. Свои роли актеры перебрасывают друг другу, как мячик в пляжном волейболе - игре без правил, без счета, "на выживание". В этом перебрасывании - вся динамика спектакля. Его драматургия заложена не столько в отношениях между персонажами, сколько в столкновении актерских характеров.
Сонечка - книжный человек, превративший чтение в форму защиты от жестокого к ней мира. Ее существование равным образом состоит из житейских и литературных впечатлений, причудливо накладывающихся друг на друга. Эта сюжетная линия подсказала Брусникиной ее основной режиссерский прием. Текст Улицкой оказывается "прошит" привнесенными цитатами из классики, литературой в отрывках. Актеры играют в детскую игру в ассоциации, к каждому повороту Сонечкиной судьбы изобретая подходящий литературный материал. Шиллеровский "Валленштейн" лечит от бессонницы и смятения, исповедь Марка Аврелия необходима для душевной стойкости, а сны Ганны из гоголевской "Майской ночи" помогают нереализованному девическому томлению.
Эта игра в ассоциации становится интересной только на время, ее действия явно не хватает на весь долгий спектакль. Вспоминаешь, что в такие игры обычно играют от отчаянной скуки. Идиллия, которую живописует Людмила Улицкая, - не театральный жанр. Она не может "делиться" на театральные компоненты без остатка. На сцене трудно изобразить двух-трех ушедших в себя людей, в одиночку потихоньку поглощающих свое счастье. Театр обычно больше интересуют персонажи-экстраверты. Мячик в пляжном волейболе начинает к середине спектакля рассыпаться, словно он песочный, - играть актерам бывает просто нечем. Драматическое напряжение уходит в тот самый момент, когда в тексте Улицкой исчезает ощущение конфликта. Самым сильным фрагментом "Сонечки" именно поэтому оказывается финал, где идиллия резко прерывается чувством одиночества, надломом, разрывом. Воспоминания об умершем муже никак не могут примирить Сонечку с сознанием его супружеской измены, а жизнь конфликтует с книжным миром, к которому, как к спасительной соломинке, вернула героиню житейская неурядица.
Оставаясь правдоподобной, история о Сонечке не может не казаться выдуманной. Идея повести, кажется, родилась намного раньше, чем сложились ее основные сюжетные линии. Читать текст на бумаге - легко. Слушать этот же текст из уст актеров - архисложно. Зритель, он же "слушатель", вязнет и утопает в тяжелом слоге, разрыхленном массой придаточных конструкций и лишних слов.
У Астафьева за человеческими судьбами густым фоном вставала история страны, выковывались национальные характеры, которые эта история так и не смогла расплавить. У Улицкой, напротив, за людскими судьбами история страны вышла незаметной. Страна проходит путь от 30-х до 70-х годов, а Сонечка и ее окружение словно бы и не замечают, как прошла страшная война, как началась оттепель, как снова тяжело стало жить стране в длительном застое. Кто-то назовет эту манеру жить спасительным отчуждением, а кто-то особой способностью ничего не замечать, кроме самих себя. Эта тема могла бы стать важным стержнем спектакля, однако режиссура почему-то прошла мимо нее стороной.
"Недостаточность" спектакля, который все равно остается сильным высказыванием на фоне художественного молчания в иных московских театрах, не должна затмить главного вывода из "Сонечки". МХАТ делает очень правильные шаги в сторону современной прозы. В наши дни писатели слишком закованы в рамки одного жанра. Прозаик и драматург в одном лице - сегодня редкость. И опыт "Сонечки" может привести к тому, что современные прозаики начнут писать для театра, как это делали их именитые предшественники. Кажется, только так отношения между современной литературой и современным театром могут быть сбалансированы. Потому что, как верно замечает Марина Брусникина в программке к спектаклю, "хорошей прозы в сегодняшней литературе гораздо больше, чем хороших пьес".
