Жизнь за царя?

Иван Сусанин в «Жизни за царя» в постановке Дмитрия Чернякова сам толком не знает, за кого погиб. Сцена из спектакля.
Фото ИТАР-ТАСС

В честь 200-летия Михаила Ивановича Глинки Мариинский театр «придумал» целую программу грандиозных торжеств под названием «Приношение Глинке», но главными событиями, несомненно, должны были стать торжественное открытие фестиваля на Театральной площади, премьера в каноническом (не цензурированном) варианте оперы «Жизнь за царя» и очередное исполнение «Руслана и Людмилы» (совместная постановка с Оперой Сан-Франциско, 1994 г.).

В день открытия фестиваля с утра зарядил дождь и лишь к антракту спектакля, в половине девятого, над театром показалось абсолютно чистое, прозрачно-голубое небо. Выступление балетных артистов было на удивление кратким, видно, пожалели людей – на улице было холодно. Господин Гергиев произнес речь и возложил цветы к памятнику. Фотографы и камеры бойко фиксировали происходящее. Хор спел «Славься!». Основным событием оказался праздничный фейерверк, который неожиданно и с все возрастающим, каким-то угрожающе-военным шумом стал «пулять» в небо из-за памятника. Слева от Глинки загорелась электрическая цифра «200», а справа – шутиха-солнце вторила фейерверку огненными струями пиротехники. Хор мужественно и безропотно продолжал петь, хотя уже не было слышно ровным счетом ничего: гром фейерверка перекрывал все звуки на площади.

Глинка создал в 1836 году произведение крайне верноподданическое, идеологически выдержанное. Либретто барона Розена (а именно его сейчас выбрал театр) рассказывало историю спасения царя, поставленного на престол Богом и являющегося символом государства российского. А уж то, что при этом пришлось пожертвовать жизнью Ивану Сусанину, тоже, кстати сказать, человеку неплохому, хоть и не государственному деятелю, в расчет явно не бралось. В советском либретто Городецкого хоть и не упоминались ни Бог, ни царь, но общий патриотический посыл оставался таким же. В новой работе театра в название оперы можно с полной уверенностью поставить вопросительный знак: «жизнь за царя?».

Музыкальный руководитель и дирижер постановки Валерий Гергиев пригласил на эту постановку крайне модного режиссера Дмитрия Чернякова. Он, кстати сказать, уже ставил в Мариинке «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова. Господин Черняков, похоже, «задвинул» куда подальше все патриотически-идеологическое и поставил простой, внятный и очень по-человечески понятный спектакль про жизнь русской семьи то ли столяра, то ли плотника по имени Иван Сусанин, которому пришлось пожертвовать собой отнюдь не во имя высоких и абстрактных идей, а ради спасения собственной семьи. Деревенский дом, обставленный, кстати, мебелью советских времен, семья Сусанина – дочь Антонида, воспитанник его Ваня, жених дочери Собинин, грядущая свадьба дочери: все это могло рухнуть в одну секунду, когда в его доме появились люди из польского отряда, расположились за столом по-свойски и чего-то потребовали. В этом спектакле не слишком важно то, чего потребовали эти люди в абстрактно-современных черных куртках и с властно-беспардонной манерой поведения. Важно другое: они могли запросто уничтожить всю эту семью, да не ее одну, а и всю деревню.

Видно, что режиссер не просто знаком, а уже хорошо изучил классику российского театра на «ту же тему»: пресловутый гиперреализм Льва Додина, похоже, дождался-таки своего последователя на оперной сцене. Другое дело, что дней двадцать репетиций, из которых всего две сценические, – не лучший способ постановки любого спектакля, а уж тем более удачного во всех отношениях. Музыковеды, например, говорят, что у них есть претензии к певцам. Да и вряд ли г-н Черняков в этом спектакле «вернулся к сюжету, настроению и смыслу глинкинской оперы», как он сам декларирует в пресс-релизе. Но несомненно, что последняя премьера Мариинки оказалась созвучна времени нынешнему, истории российской и идеям гуманистическим.

Санкт-Петербург