Две интонации

В Театре «Эрмитаж» сперва назначили премьеру спектакля по пьесе «Старшая сестра», потом отложили, в итоге смотришь спектакль с некоторым опозданием. Отсутствие сильных событий не отменяет какого-то вала театральных премьер...

Александр Володин написал для пьесы «Старшая сестра» два разных по тональности финала. В пессимистическом Лида, младшенькая, сообщает дяде и старшей сестре о том, что она приняла решение расстаться со своим возлюбленным, потому что поняла, что для Кирилла его жена Шура была не осложняющим их отношения обстоятельством, а действительно близким человеком, семьей, домом. Это решение - наперекор общественной морали, которая устами дяди не велит разбрасываться такими редкими людьми. В этом варианте пьеса завершается словами Нади: «Лида, я знаю, тебе трудно. Я знаю, тебе трудно. Я ┘ уважаю тебя». Нисходящая, минорная интонация очень органична здесь: вот, мол, и Лида вслед за Надей повзрослела, сделала трудный, но свой, а не подсказанный кем-то выбор. Ведь сначала сестры по «доброму» совету дяди чуть было не покалечили свои жизни, подменяя собственный путь социальными шаблонами: Надя отказывается от мечты о театре ради более стабильной профессии инженера, а Лида - от неудобного, не такого, как все, кавалера.

Эту любимую и всегда современную мысль Александра Володина о том, как важно не ломать жизнь близким, навязывая им свои представления, и как важно не ломать жизнь самому себе, подчиняясь навязанным другими представлениям, Михаил Левитин, по его же собственным словам, имел в виду, когда брался за постановку. Но для спектакля выбрал второй, оптимистический (даже несколько бравурный) вариант, в котором все трудности сознательного, на свой страх и риск, выбора теряются под толстым слоем расхожей морали и россыпи грядущих радостей. Так, Володя, ухажер Нади, говорит Лиде, что еще ни одна девушка, страдающая из-за несчастной любви в двадцатилетнем возрасте, от этого не умирала. А отвага Нади, не испугавшейся того, что в искусстве «на рубль можно купить только пять копеек» и рискнувшей, вся самоценность ее выбора блекнут на фоне красочно описанного успеха, как бы компенсирующего все тяготы пути.

Никак не выделив созвучную сегодняшнему дню проблематику пьесы, Михаил Левитин к тому же не посчитал нужным актуализировать спектакль на словесном и визуальном уровнях. Из пьесы не вымарано ни единой фразы. Актеры старательно произносят и слова о пользе общественного труда («Трудиться для себя – это не приносит удовлетворения, надо трудиться для других»), и спорят о том, какие брюки, широкие или узкие, нужно носить, и с пафосом вспоминают о детдомовском прошлом («Говорят, у нас нет родителей. Мы дети войны. Мы дети всего народа»). Сценография намеренно археологична. Чтобы воссоздать шестидесятые, Гарри Гуммель ставит на сцену допотопный раздвижной стол и диван с высоченной деревянной спинкой и вмонтированным в нее зеркалом. Если на сцене появляется молоко, то обязательно в стеклянной бутылке. Если кто-то из героев приносит продукты из магазина, то непременно в бумажном пакете. Подробно воссоздана и мода того времени: высокие «конские» хвосты и химия мелкими завитками, зауженные книзу коротковатые брюки и крепдешиновые платья с отложными воротничками, пуловеры крупной вязки и шифоновые платочки.

Лишь изредка в размеренный спектакль, скроенный по классическим, тоже из 60-70 годов взятым лекалам, врывается подлинно левитинская стихия – абсурд, гротеск, клоунада. В самом начале сестры судорожно пытаются заткнуть рот дяде, вливая ему в рот суп и заталкивая пирожки. Дозированно гротеск используется в образах Огородникова (Алексей Шулин), заливающегося предынфарктной краской и дико вращающего руками, и «большого таланта» Кирилла (Станислав Сухарев) – буки, погруженного в свои мысли. Но предельно эксцентричны только два эпизода: сцена вступительных экзаменов в театральный вуз, где разряженные кто во что горазд абитуриенты показывают клоунские номера, и девичник, на котором подвыпившая Надя (Ирина Богданова) распевает «Очаровательного корнета» Окуджавы.

Значение афишной тумбы, обклеенной старыми театральными афишами, в том числе и спектакля ленинградского БДТ с Татьяной Дорониной, прижавшись к которой Надя показывает режиссеру свои отрывки, и сам режиссерский - такой не-левитинский - замысел проясняются только в конце. На поклонах из динамиков звучат голоса - Татьяны Дорониной, читающей отрывок из этой самой роли, Николая Черкасова, Сергея Юрского, Иннокентия Смоктуновского, Марка Бернеса. Актеры с придыханием будут произносить великие имена и с благоговением вслушиваться в реплики. И спектакль наконец-таки исполнится, встроится в жанр, придуманный Михаилом Левитиным, как всегда, специально на этот случай, - «Картины недавнего прошлого». Написанные с любовью и тоской по прошлому. По прошлому театра – в том числе.