Елизавета Авдошина
Владимир Захаров играет документальную роль задумчиво-молчаливо, мягко-иронично и даже – нежно.
Фото Владимира Постнова предоставлено пресс-службой Александринского театра
Камерная премьера «Сентиментальное путешествие» Александринского театра по мотивам автобиографической прозы теоретика литературы и писателя Виктора Шкловского, чья судьба похожа на остросюжетное кино, выросла из сайт-специфик лаборатории «Театр вне Театра» проекта «Год молодой режиссуры». Это дебют московского режиссера Анны Потебня в театре с многовековой историей.
Главный постановочный успех «Сентиментального путешествия», что эскиз, который впервые был проектно сыгран в пространстве исторической гостиницы «Астория», тоже пережившей лихолетье начала ХХ века, вырос до спектакля на иной, уже театральной площадке, сохранив свою привлекательную сайт-специфичность. Режиссер вместе со сценографом Машей Васильевой органично вписали историю 1920-х годов, «первобытного времени» русской революции, Первой мировой и Гражданской войн с голодом, холодом, хаосом и всепроникающей смертью, рассказанную от лица свидетеля века, в пространство бывшего императорского театра.
Сцена «7 ярус», открытая театром уже в новое время в своем качестве, расположена буквально под крышей великолепного здания Карла Росси. И ее окна выходят ровно на могучие спины квадриги Аполлона. Так что, когда в финале створки распахиваются, впуская в театральный полумрак на фоне кроваво-красного бархата интерьера свет белых ночей родного Шкловскому Петербурга, это само по себе становится сильным аккордом. Да и вся история о потере последней высокой эпохи Серебряного века в мясорубке революции ощущается в этих стенах по-особенному.
Игра со временем и пространством в коротком по хронометражу спектакле – одна из главных находок. В этом есть много узнаваемого стиля театрального мастера режиссера – Юрия Бутусова. Условное пространство с протянутым перпендикуляром железной дороги становится многомерным, сменяя упоминаемые города от Петрограда до Берлина, а актеры словно растворяются в полифонии времени перемен.
Собственно, так задумана и «рваная» драматургия спектакля, инсценировка по прозе Шкловского (кроме «Сентиментального путешествия» есть и отсылки к книге «Zoo, или Письма не о любви») здесь похожа на обрывки видавшей виды тетради, вроде той, что держит главный герой за пазухой, записывая туда свои заметки. Или осколки времени. А может быть, обрывки снов: действующие лица обозначены как голоса в голове Шкловского.
С одной стороны, создатель термина остранения и сам бы, кажется, оценил подобное: фрагментарность и экспрессивность, ирония и неявные ассоциации – все это было и отличительными чертами литературного стиля Шкловского. Однако проза и театр имеют разную природу, о чем часто как будто забывают дебютанты, увлеченные эффектностью формы.
Судьба самого знаменитого формалиста не осталась без запоминающейся внешней фактуры на театральной сцене: кровь и насилие в воспоминаниях Шкловского переданы через атмосферу совершенно инаковую, в которой есть и патина декаданса, и европейский лоск, и безумие трагической клоунады. В этом (анти)синтезе и нащупывается нерв уже нашего времени, ровно через 100 лет от повествуемых событий. Сюжета в спектакле как такового нет. Это классический поток сознания, ставший хрестоматийным жанром ХХ века. Есть субъективность переживаний и образ главного – воспринимающего и чувствующего – героя. Фабула бьет сильнее: она – в драматических переживаниях Шкловского в эмиграции о самоидентификации русского человека за границей и в конечном итоге принятом решении о «капитуляции» – он пишет письмо-обращение и просит впустить его на родину.
Но в самом животрепещущем и, в сущности, точно схваченном по отношению к нашему «сегодня» моменте из биографии режиссером и драматургом не был создан объем. И большой, сложный человек Шкловский, переживший время «красных, белых и зеленых», так, что его готовы были обвинять и критиковать со всех сторон, по большому счету схлопнулся до слабовольного персонажа второстепенных жизненных неурядиц с «желтыми сапогами, по ошибке начищенными черной ваксой». Вызванное сострадание к герою, которое все-таки испытывает в финале зритель, – заслуга Валентина Захарова, актера трагикомического амплуа, который играет главную, документальную роль задумчиво-молчаливо, мягко-иронично и даже – нежно.
Санкт-Петербург–Москва
