Переосмыслитель. Памяти Леонида Баткина

Умер Леонид Баткин, культуролог, литератор, общественный деятель. Все справочные данные и аттестации очевидны и расхватаны. Различия разве что в эпитетах, в их силе и громкости. Вот только чем обосновывать их выбор?

Он родился в 1932 году, заявил о себе в годы некоторой либерализации, но потом, как известно, пришли времена холодные и глухие. Интеллигенция уходила от современности, приникая к классике, и Баткину, специалисту по Данте, Петрарке и вообще по культуре Возрождения, это могло бы, казалось, помочь в общении с аудиторией. Но этого не произошло. Почему?

Когда Варлам Шаламов, чьи тексты о Колыме были в СССР безнадежно самиздатскими, сформулировал тезис о том, что лагеря представляют собой реальность абсолютно отрицательную, вся глубина и значимость этого диагноза не были поняты. Между тем он справедлив для тоталитаризма как целого и определяет его главное свойство. А следствие этого свойства – простое, как табличка: выхода нет. Нет спасительных оазисов, нет безукоризненных методов исторического и политического действия. Остается одно: заниматься исследованием и четко отдавать себе отчет в тяжести ситуации. Леонид Михайлович избрал именно этот путь.

Участник дискуссий, не имевших выхода к широкой аудитории, он свою статью о том, как понимать и исследовать создаваемые человеком смыслы, назвал, можно сказать, программно: «Неуютность культуры». И избрал такой акцент, который поставил его в оппозицию не только к власти и ее идеологии – это самоочевидно, – но и к расхожему типу рефлексии. Вернее, к ее отсутствию. «Структура консервативно-охранительного подхода, – писал он, – неизбежно выталкивает напрочь все, что неудобно для порядка, все бескомпромиссно критическое, угловатое и запальчиво новое...» Культура не может жить своею настоящей жизнью, если те, кому она адресована, лишены понимания одной вещи. А именно: культура есть культура, когда она есть проблема, когда идет постоянное переосмысление уже известного, рефлексия.

Все последующие расхождения Леонида Михайловича с нашим, в широком смысле этого слова, электоратом – отсюда. Он не следовал традициям, нет. Был по-чаадаевски критичен. Но даже те традиции, которые были ему близки, он видел своими глазами, видел заново. Если не следовать этой методике методик, то выхода у нас нет.