Марина Гайкович
В третьем действии Далила облачается в красные одежды. Фото Никиты Чунтомова предоставлено пресс-службой фестиваля
В Пермском театре оперы и балета прошла премьера оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». Совместную с Дягилевским фестивалем постановку осуществили режиссер Анна Гусева и дирижер Владимир Ткаченко.
Анна Гусева – автор нескольких спектаклей, выпущенных Дягилевским фестивалем в последние годы. Ей принадлежит сценическая версия оратории Карла Орфа «Комедия на конец времени», постановка «Персефоны» и «Симфонии псалмов» Стравинского. Атмосфера мистерии или ритуала, которая отличала эти спектакли, была перенесена и в оперу. Первый акт вызвал ощущение, что продолжается церемония Hændel, которой открылся в этом году Дягилевский фестиваль, – тот же черный цвет, те же символические движения хора, та же статика и неторопливость, то же использование пластики (в постановке участвуют артисты «Балета Евгения Панфилова»). Представление с музыкой Генделя поставил другой режиссер, но очевидно, что во всех случаях наставничество Теодора Курентзиса играет свою роль. Для Гусевой это первый большой самостоятельный спектакль, но обретенный в MusicAeterna опыт ощущается.
Ораториальность – в природе этой оперы, а музыка ее столь красива и выразительна, что будто бы не нуждается ни в раскрытии, ни в иллюстрации. Потому решение спектакля не через приемы психологического театра, но через жест (хореограф Анастасия Пешкова), через символ, кажется вполне уместным. В основе монохромной сценографии – темные плиты-великаны по краям сцены, а в центре – словно из камня выточенный помост, который будет как качели менять свое положение. Это и трибуна для оратора, и постель Далилы, и алтарь для жертвоприношения. Выделяются костюмы главных персонажей: он – в белом, избранный Богом герой, она – в темно-зеленом, цвете предательства, в финале – в кроваво-красном (сценограф Юлия Орлова).
Во втором действии, когда Далила раскрывает свой план и осуществляет его, появляются фигуры двойников. Юная и хрупкая Далила словно отделяется от тела Далилы решительной и твердой. Последняя подчиняет себе первую, намеренно делает ей больно – образ сильный и эффектный, но непонятный и никак не развивающийся. Двойник Самсона, напротив, представлен блекло. А есть и третья пара – некие андрогинные гуманоиды на видеопроекции, не слишком умело выполненной искусственным интеллектом. Их движения банально следуют за либретто: в нужный момент герои соприкасаются, в нужный – расходятся и т.д. Но для чего – не ясно. Открыв тайну собственной силы, Самсон протянул Далиле бутафорскую косу, и та соединила ее со своей, символически демонстрируя, что герой более себе не принадлежит (а в первом действии у Самсона были зачесанные назад умеренно длинные волосы, и выглядело это стильно и мужественно).
Поэтичен был финал второго акта, когда Далила одну за другой срывала вуали, которыми были затянуты плиты: прозрачная и невесомая ткань, струясь, падала ниц. Самсон повержен.
Третье действие отмечено большой танцевальной сценой – вакханалией филистимлян. Введя в тело спектакля профессиональную труппу, постановщики умело использовали пластику, сообщая действу некий эмоциональный настрой. Когда же дело дошло до собственно танца, не придумали ничего лучше, чем заставить артистов кривляться в коллективной тряске. Сцена религиозного экстаза, транса производила комический эффект, что очень диссонировало с музыкой.
Самым разочаровывающим оказался финал, когда постановка вдруг обратилась к изобразительности. Сцена, в которой ослепленный и униженный Самсон возносит молитву и сокрушает колонны храма, обрушивая своды, – кульминационная и, конечно, должна производить впечатление. В спектакле финал выглядел жалко и беспомощно: тазик, весь спектакль висевший над сценой (в первом действии он был подсвечен, подобно серебристой луне), опустился и покачнулся, обнажив внутри десяток некрупных камней. Изображение трещины на стекле в видеопроекции символизировало разрушение храма. Финал, к сожалению, не получился – ни в изобразительном, ни в смысловом плане.
Не вышел спектакль и музыкально. На партию Далилы пригласили Светлану Каширину, певицу из Самары, обладательницу матового тембра и волевого голоса. Ее героиня затмила Бориса Рудака, которому, увы, партия Самсона оказалась совсем не по голосу. Оркестр звучал технично, но не хватало вдохновения и свободы, которые придали бы исполнению трепета и шарма.
Пермь–Москва
