Дарья Курдюкова
Выставка «Эпоха Неизвестного» – масштабная, полторы сотни работ. Фото агентства «Москва»
2025-й – год столетия Эрнста Неизвестного, в 2026-м будет десять лет, как его не стало. Огромная, в полторы сотни произведений, выставка «Эпоха Неизвестного», открывшаяся в Новой Третьяковке, сделана с пафосом, которого едва ли избежать, когда речь идет об этом художнике. Пафос был обратной стороной экспрессии его скульптур, живописи, графики и темперамента. К экспозиции есть вопросы, тем не менее она важна представительным охватом. Помимо произведений из самой Третьяковки работы привезли из Русского музея, музеев родного Неизвестному Екатеринбурга – хотя Музей Неизвестного упомянут только в связи со ссылками на научного сотрудника Александра Мальцева, – музеев Кирова, Твери, Ярославля, Курска, фонда «Прометей» и из частных собраний. Прошлый большой показ работ Неизвестного в Москве был в Манеже в 2016-м, являл вещи из коллекции Феликса Комарова и казался скорее желанием собирателя продемонстрировать себя. Куратор нынешней ретроспективы – Елена Грибоносова-Гребнева.
У «Эпохи Неизвестного», открывающейся шеренгой «Орфеев» в роли призовых статуэток ТЭФИ и закругляющейся «Древом жизни», несколько глав и несколько посылов, переплетающих официальное с неофициальным, имея в виду и тогда, и сейчас. Творчество Неизвестного, участника знаковой, то есть обозначившей пределы оттепельных надежд манежной выставки 1962-го, который говорил с разъяренным генсеком Хрущевым и как скульптор, человек тяжелого физического труда, и как фронтовик, преподнесено в риторике вклада в историю страны в целом и как событие, завершающее в Третьяковской галерее год 80-летия окончания войны. Из художника, не побоявшегося спорить с властью, Неизвестный давно стал достоянием, порой нарочито чествуемым. Но эта нарочитость к нему самому отношения не имеет.
Посыл творчества Неизвестного, оставившего в 17 лет художественную школу для одаренных детей и ушедшего на фронт, получившего в конце войны разрывную пулю в грудь, «посмертно» награжденного орденом Красной Звезды, а главное – выжившего, в том, что нет ничего разрушительнее войны. И что эта разрушительная сила отпечатывается навсегда. Неизвестный по многу раз возвращался к одним темам, и будь то бронзовые «Орфей», «Распятие», «Адам кентавр», «Ядерный взрыв» (экспонировавшийся в 1962-м в Манеже и привезенный сейчас из Екатеринбурга), или холст с «Металлическим криком», или офорты из серии «Судьба», – все они так или иначе про борьбу, разъятие формы, пафос боли и часто про невозможность разрушительности противостоять. «Покалеченность» стала частью стилистики Неизвестного. Темперамент требовал масштаба и выплескивался пафосом (поэтому в большом количестве смотреть эти работы трудно). Тут как бы «ответ» художника и на первый раздел «Война – это…», и на все остальные. Даже офорты к «Божественной комедии» исполнены с характерной экспрессией. В некотором смысле от небольших графических листов до монументов, воспроизведенных виртуально на мониторе (от «Великого кентавра» в Женеве до посвященной жертвам политических репрессий «Маски скорби» в Магадане), линия художественных поисков Неизвестного как линия преодоления кажется единой.
Тем не менее на другом полюсе от разрушения в 1950–1960-х оставалась целостная форма. Эти вещи, конечно, остались в меньшинстве и в итоге не определили специфику художника, но дают принципиальный штрих к творческому портрету. Пусть в них и был еще ученический импульс (в послевоенные годы наставником Неизвестного в Суриковке был Манизер). Гипсовый образ матери, Беллы Абрамовны Дижур, строится на плавности, цельности, это немногословная трепетность. За выполненную в черном граните, акцентирующую силуэт и контуры, почти в духе ар-деко увиденную «Мулатку» Неизвестный получил на Фестивале молодежи и студентов 1957-го серебряную медаль. А бронзовую – за гранитный женский торс, пластически решенный так, будто он теплокровный.
Остальные главы – это «Неизвестный в Манеже», «Гигантомахия» и «Древо жизни». Манежная выставка выделена отдельной экспозицией – экскурсом внутри всего проекта, и в целом это нужное сегодня напоминание с попыткой разыскать часть экспонировавшихся тогда работ. Но в фактической части зал, посвященный Неизвестному, вызывает вопросы. Согласно здешнему тексту, «по соседству со скульптурной комнатой Неизвестного в двух других была представлена живопись и графика его друзей и единомышленников – Элия Белютина с несколькими учениками-студийцами (например, с Борисом Жутовским) и работы Юло Соостера, Владимира Янкилевского и Юрия Соболева».
Ни история белютинской выставки на Таганке, без которой не было бы продлившегося для белютинцев и примкнувших к ним Неизвестного, Соостера, Соболева и Янкилевского показа в Манеже, ни имена других студийцев, ни суть белютинского художественного метода, принятого Хрущевым за абстракцию и вызвавшего более грубые выражения, тут не обозначены. Понятно, что главный герой сейчас Неизвестный, но факты и акценты хороши, когда точны. Выходила насыщенная архивными материалами книга Юрия Герчука «Кровоизлияние в МОСХ». В 2012-м в Манеже прошла выставка «Те же в Манеже», где эта история реконструировалась в том числе через общение с самими студийцами, и имена участников – для экспонирования в Манеже был составлен список – известны.
Сейчас в зале есть реконструированный почему-то Первым каналом диалог Хрущева и Неизвестного с известными словами об ангеле и дьяволе, которых генсек увидел в скульпторе, а рядом стоит гипсовая модель знаменитого черно-белого надгробия, которое Неизвестный сделает Хрущеву, словно спустя годы снова парируя ту намекавшую на противоречивость реплику. Побочным продуктом виртуальной реконструкции оказался комический, хотя и правдоподобный эффект: у хрущевского окружения, вероятно, и спровоцировавшего его на скандал, абсолютно мертвые лица со стеклянным взглядом.
Выставка идет до 12 мая, и видимо, это один из последних проектов в Новой Третьяковке, реконструкция которого была запланирована еще Зельфирой Трегуловой. Нынешний руководитель музея Елена Проничева объявила о прекращении подготовки новых проектов из-за состояния здания.
