Имена и даты: краткие хронографические наблюдения. 26 мая

Это тоже Петрушевская. Юрий Норштейн делал свои фильмы по ее сценариям.
Кадр из мультфильма «Ежик в тумане»

Перебирая давно известные даты в календаре, иногда приходишь к неожиданным выводам. Или по крайней мере догадкам.

Как известно, у Петра I был нервный тик после испуга, перенесенного в десятилетнем возрасте во время стрелецкого бунта. Так вот, подозреваю, что испугал его не собственно бунт, не угроза для жизни сама по себе. Дело в том, что во время этих событий, 26 мая 1682 года, Земский собор объявил двух царей: Петра и его сводного брата Ивана Алексеевича. Вот в том, что царей два, и состоял для будущего великого реформатора ужас.

Потому что если пойти по этому пути, то черт знает, что получится. Например, разделение властей. Или какой-нибудь, не к ночи будь помянут, Habeas corpus act, который был принят за три года до стрелецкого бунта, 26 мая 1679 года, аглицким парламентом и указывал, что никто не может быть подвергнут задержанию и аресту иначе как по решению суда.

И вся мировая история была чередой невероятных для кого-то известий и фигур, ужас от которых современникам надо было переварить. А кто был более стойкий, тот наблюдал и мотал себе на ус, – инстинкт познания.

Так поступал, например, родившийся 26 мая 1734 года князь Дмитрий Голицын (ум. 1803), дипломат, служивший в 1754–1768 годах в русском посольстве в Париже, а затем чрезвычайным посланником в Гааге. Во Франции он завел дружбу с Вольтером, Дидро, Монтескье, стал их переводчиком и сторонником их идей. И свои связи в культурных кругах страны пребывания использовал, что называется, в корыстных целях – он собирал художественные ценности для Царскосельского музея. А в Гааге сделался издателем (тамиздат, однако!), выпускал книги французских мыслителей, в том числе в русском переводе. Кроме того, Голицын состоял членом Санкт-Петербургского Вольного экономического общества, возглавлял минералогическое общество в Иене и завещал ему свою коллекцию минералов.

Но одно дело – дипломатическая служба, неприкосновенный статус, академические интересы, свободное время в изобилии. Другое дело – беженское житье-бытье. Так было у знаменитого джазового музыканта Эдди Рознера, который родился 26 мая 1910 года. Вся его жизнь состояла из вынужденных скитаний – с небольшими перерывами. Родители – польские евреи, эмигрировавшие в Германию. Когда к власти пришли нацисты, вундеркинду Адольфу Рознеру, в шесть лет поступившему в консерваторию, а потом ставшему лучшим трубачом Европы, пришлось уехать в ту же Польшу. Чтобы не быть тезкой Гитлера, он сменил имя на Ади, а потом Эдди. В сентябре 1939-го нашел прибежище в советской Белоруссии и возглавил Государственный джаз БССР. Но в 1946 году выяснилось, что джаз – он по природе своей антигосударственный (ну что ж, это диагноз для государства). Попытка Рознера полулегально вернуться в Польшу не удалась. Арест, как бы суд, приговор к 10 годам лагерей, Колыма. Жену отправили на 5 лет в лагеря под Кокчетавом. Рознера освободили в 1954 году, он создал свой оркестр при Мосэстраде. А в конце 60-х начались новые гонения. Рознера вынудили уйти на пенсию, и через несколько лет он уехал в Западный Берлин, где умер в 1976 году.

Как все это сказалось на гармонии его звуков, какая печать легла на импровизации джазиста, прозванного «белым Армстронгом», по сравнению со свободным черным собратом, – пусть скажут музыковеды.

Еще одна судьба. Юрий Грунин, русский поэт, художник, архитектор. Родился 26 мая 1921 года. В 1942 году попал в плен. В 1945-м освобожден англичанами, которые предлагали советским пленным службу в британской армии и гражданство, предупреждая, что на родине их ждут лагеря Сибири. Грунин как правоверный комсомолец не поверил – и вернулся. Но англичане оказались правы. Грунин отсидел десять лет, в 1954 году в казахстанском Степлаге участвовал в Кенгирском восстании. С тех пор живет в Казахстане.

Одно его стихотворение, 1943 года, начинается так: «Я пишу стихи не для славы –/ это суть моя в зоне смерти./ О несломленных и о слабых/ я пишу стихи кровью сердца». Дальше – ближе к канону, а здесь, особенно в третьей строке, открытие. Сильные и слабые – на равных. Потому что все мы люди.

В сущности, именно об этом пишет Людмила Петрушевская, одна из лучших писателей нашего времени; сегодня у нее день рождения. Такова ее художественная антропология: человеческое несовершенство есть норма. Этим мы и интересны.

Петрушевской подвластны драма, роман, повесть, рассказ, газетная заметка, критика, мемуары, стихи (в том числе в прозе), филологические забавы в стихах, сценарии мультфильмов. У нее сборник рассказов называется трагически «Реквиемы», а сборник сказок и поэзии – во вкусе Винни Пуха: «Чемодан чепухи». Все это – дисгармоничная музыка нашего бытия, человеческое многоголосие, услышанное чутким и воспитанным авторским слухом.

Даже сегодня Петрушевскую многие не воспринимают. А сорок с лишним лет назад, когда она начинала свой путь, сама фигура такой полуподпольной писательницы чаще всего производила шоковое впечатление, не говоря уже о ее текстах. Представляю себе, как читал первые пьесы Петрушевской классик советской драматургии Алексей Арбузов, который был – вот наглядность дистанции между поколениями! – ровно на 30 лет старше, он родился 26 мая 1908 года (умер в 1986-м). Но именно Арбузов, при чьем имени сразу думаешь о сентиментальности, Петрушевскую поддержал. Даже у Александра Твардовского, продвинутого, как теперь выражаются, и сентиментальности чуждого, рассказы Петрушевской вызвали что-то вроде оторопи. Но он понял, что имеет дело с явлением, и, сознавая, что напечатать не сможет, наказал редакторам отдела прозы «Нового мира»: с автором связи не теряйте! Так и вышло: Анна Берзер и Инна Борисова многие годы опекали «непроходимую» Петрушевскую. А потом к ней пришла слава.

И напоследок: 26 мая 1937 года родился украинский поэт, журналист Виталий Коротич. Когда в 1986 году его назначили главным редактором «Огонька», у меня было ощущение – не готов он, страшно не готов. На слуху были его верноподданнические очерки; несколько талантливых стихотворений на их фоне терялись. Моя ошибка – мне урок: человек не сводится к уже сделанному, у него многое таится «в садах других возможностей», как называется роман Петрушевской. В конце концов и Твардовский не был готов стать главою оппозиционного журнала, тому немало свидетельств.

Да, хватило Коротича ненадолго. Но пять лет в «Огоньке» – главные годы его жизни, и для журнала те номера эпохи гласности – вершина. Укоры главному редактору подождут. Он сумел быть лучше себя, а это надо ценить.