Имена и даты: краткие хронографические наблюдения. 10 ноября

Цикл «Модный брак», серия вторая. Уже нечему радоваться.
Уильям Хогарт. Вскоре после свадьбы. 1743. Лондонская национальная галерея

В чеховском «Ионыче» выведена образованная семья Туркиных, живущая в губернском городе С. Там хозяйка дома пишет романы – не более и не менее. И на приеме для друзей и знакомых читает вслух очередной роман «о том, чего никогда не бывает в жизни». У сдержанного Чехова это звучит уничтожающе, и выбор основания для столь сурового приговора весьма показателен. Но что, спрашивается, бывает в жизни? Как составить об этом представление, если не ограничиваться личным опытом?

Да очень просто. Изучайте материальную часть, советовали нам в старом анекдоте. Все ведь есть. И тексты, и изобразительный ряд. И fiction, и non-fiction.

10 ноября 1862 года в Санкт-Петербурге в Большом (Каменном) театре сыграли премьеру оперы Джузеппе Верди «Сила судьбы», специально для этой сцены написанной. Там маркиз врывается в комнату своей дочери, когда к ней пришел недостойный, по его мнению, возлюбленный, с коим она собирается бежать. С маркизом вооруженные слуги, у непрошеного гостя свой пистолет, который случайно стреляет и убивает борца за честь дочери, та бежит, переодевшись в мужское платье┘ и так далее, в лучших традициях театральных кровопролитий. При чем здесь романистка из рассказа Чехова, надеюсь, понятно.

Через два года, 10 ноября 1864-го, произошло событие уже невымышленное. Австрийский герцог Максимилиан I был провозглашен императором Мексики. Что Мексика была империей – это тоже несколько странно, но где Мексика и где Австрия? А ларчик открывался вот как: эта латиноамериканская страна была в том самом году оккупирована французскими войсками, так как отказалась платить долги, и в качестве противовеса ее президенту Наполеон III прислал Максимилиана (брата австрийского императора Франца Иосифа), которого сам же на монаршую миссию уговорил. Но Соединенные Штаты вынудили Францию вывести войска, и мексиканские республиканцы быстро одержали верх над незваным императором, взяли его в плен и расстреляли. Хотя он был не тиран и грабитель, а вполне себе либерал. Такие дела.

Невыдуманная реальность выглядит здесь прозаичнее и печальнее, чем оперно-условная. Но сама по себе она лишь вещь в себе, извините за каламбур. Требуется наблюдатель, описатель, мемуарист. Тот, кто решится на жест: «Свидетельствую: было так».

А это под силу лишь тем, кто фиксирует увиденное и услышанное. «У путешественника нет памяти», – сказал, как отрезал, Николай Пржевальский, завершивший 10 ноября 1885 года свою главную, пожалуй, экспедицию в Центральную Азию. Смысл прост: надо вести дневник. Пржевальский делал это каждодневно.

Но он был ученый. А вот англо-ирландский писатель Оливер Голдсмит, родившийся 10 ноября 1730 года (ум. 1774), писал не только романы, поэмы и пьесы. Он смолоду занимался публицистикой, историей, биографиями. А потом сам стал персонажем жизнеописаний, вышедших из-под пера Джеймса Босуэлла и Вашингтона Ирвинга, которые тоже тяготели к жанру non-fiction.

Художники, когда появилась фотография, от нее стали подчеркнуто дистанцироваться. Но наблюдателями, чье достоинство в зоркости, были всегда. 10 ноября 1697 года родился английский художник Уильям Хогарт (ум. 1764), живописавший тогдашние быт и нравы. Его полотна сегодня вызывают ассоциации с нашими передвижниками, напоминая то ли «Неравный брак», то ли «Сватовство майора». У Хогарта есть целые бытописательские сериалы: «Карьера мота», «Карьера проститутки», а самый известный – «Модный брак», где в шести сериях... простите, в шести картинах дана история одного брака по расчету. С закономерным печальным финалом.

В России, то ли в силу пресловутой нашей литературоцентричности, то ли еще почему, писатели-мемуаристы заметнее всех. Сегодня день рождения двух известных литераторов, чьи воспоминания соперничают, пусть и с разным успехом, с их же художественными текстами. Прозаик Николай Телешов (1867–1957) остался в истории своими «Записками писателя» и «телешовскими средами», литературным и художественным кружком, который сам организовал. А вот с поэтом Георгием Ивановым (1894–1958), отплывшим в эмиграцию на одном из «философских пароходов», случай более сложный. Его мемуары «Петербургские зимы» как свидетельство о Серебряном веке весьма проблематичны, скажем так. Но они лишь подчиненная часть мира Иванова, одного из самых трагических русских поэтов.

Картина прошлого в его памяти – смутная, дрожащая. Но есть у него последней ясности книга прозы, программно названная «Распад атома» (1938). Книга о распавшемся мире. И в стихах Иванова нет последнего утешительного лучика, который всегда искала русская литература. Она сама, понял он, в катастрофе 1917-го во многом повинна. «Хорошо, что нет Царя./ Хорошо, что нет России./ Хорошо, что Бога нет./ ...Что мертвее быть не может/ И чернее не бывать,/ И никто нам не поможет/ И не надо помогать».

Точка. Иллюзий нет. Свидетельство как свобода и свобода как свидетельство.