Имена и даты: краткие хронографические наблюдения. 16 ноября

Мышлению энциклопедиста подвластны и естественные науки, и гуманитарные.
Морис Квентин де ла Тур. Портрет Жана Лерона Д’Аламбера. 1753. Лувр, Париж

Словно Запад и Восток, никогда не сойдутся вместе гуманитарии и естественники. Мы об этом всегда догадывались, еще до того, как Чарльз Перси Сноу, английский романист и в то же время физик по образованию, написал нашумевший трактат «Две культуры и техническая революция» (1959). Но пафос Сноу (если уместно здесь это слово) был как раз в том, что наука и искусство должны найти общий язык и обогатить друг друга.

Всестороннюю образованность, не хромающую ни на научно-техническую ногу, ни на гуманитарную, мы, само собою, назовем энциклопедической. Сегодня как раз день рождения Жана Лерона Д’Аламбера (1717–1783), человека, которого именуют энциклопедистом во всех возможных смыслах этого термина. И потому, что он был одним из ведущих авторов и редакторов «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», универсального свода тогдашних знаний человечества (его перу, в частности, принадлежит вводная глава, где речь идет о зарождении и взаимосвязи научных дисциплин). И потому, что энциклопедичным было само его мышление. Немалую роль здесь сыграло то, что по роду своих ученых занятий он был прежде всего математик. А математика – всеобщий язык научного знания (во всяком случае, точного). Но математику он соединял с философскими представлениями, придавал ей философское звучание. Достаточно сказать, что именно Д’Аламбер первым выдвинул идею о том, что время можно рассматривать как четвертое измерение. Как будто формально-математическая абстракция, а на самом деле ключ к обновленной картине мира. Да и сама классификация наук, в которой есть понятие «гуманитарные науки», введена Д’Аламбером. За этой терминологией стоит неумолчная, беспокойная мысль о человеческой природе, о человеке.

А есть у Д’Аламбера еще работы о музыке и гармонии, в том числе статья об оперном жанре, озаглавленная значимо и весомо: «О свободе музыки». Своего рода метафора мировоззрения ее автора. И здесь стоит упомянуть печальную подробность. Прах Д’Аламбера не удостоили места на кладбище, так как сочли, что он был атеистом (на самом деле – скептиком), и похоронили в общей могиле. Как известно, то же самое было в случае с Моцартом, хотя и по другим основаниям. Символичная общность участи.

И еще о музыке. 16 ноября 1895 года родился немецкий композитор Пауль Хиндемит (ум. 1963), один из корифеев музыки XX века. Как и многие новаторы и модернисты, он подвергся гонениям; нацистские критики отнесли его творчество к категории «дегенеративного искусства», и он эмигрировал в США. Но страсти, разыгравшиеся в Германии вокруг Хиндемита, не были одномерными. Вильгельм Фуртвенглер, дирижер с мировым именем, уживавшийся с гитлеровским режимом, выступил в 1934 году с письмом в защиту Хиндемита. Аргументация его была вот какая: Хиндемит – современный композитор, и его творчество будет способствовать позитивному отношению мировой общественности к Германии. Развернулась некоторая дискуссия; благие помыслы защитников Хиндемита очевидны, но столь же несомненно и то, что композитора при этом невольно ставили в положение по меньшей мере двусмысленное.

Вернемся теперь к Д’Аламберу, в невинные далекие времена. И обратимся к взаимоотношениям между философами и властью. Как известно, французским энциклопедистам благоволила русская императрица Екатерина II – переписывалась с ними, рада была видеть в Петербурге и т.д. Так вот, Д’Аламберу она предложила стать воспитателем своего наследника (будущего Павла I). Но французский просветитель, долго и учтиво изъясняясь в своем почтении, отказался, за что Екатерина всячески ему выговаривала.

Не хотелось бы переходить в область исторических гаданий. Но тут, похоже, тот самый сюжет, который всегда составлял драму русского либерализма, просветительских усилий нашей интеллигенции: новые и новые попытки облагородить власть, государственную машину – и провал этих усилий, потеря либеральными идеями и самими либералами своей адекватности.

Два известных русских философа и юриста родились 16 ноября. Их разделяли ровно полвека: Константин Кавелин родился в 1818 году (умер в 1885-м), а Богдан Кистяковский – в 1868-м, он пережил крах старой России и умер в 1920 году. И это очень существенное различие в опыте, причем у Кистяковского в текстах, написанных до катастрофы, при многих перекличках с Кавелиным остро чувствуется ее близость. Кавелин, с его либеральным умонастроением, подчеркивал значение личностной свободы для истории страны, но иной движущей силы русского развития, кроме как государство, не мог себе представить. А Кистяковский, родившийся уже после Великих реформ? Конечно, к народу, к революции снизу он относился весьма осторожно. Но этой сдержанности темперамента, которая была свойственна Кавелину-мыслителю, Кистяковский придал куда более определенное правовое оформление. В знаменитом сборнике «Вехи» он выступил со статьей «В защиту права (Интеллигенция и правосознание)», которая стоит там особняком. Если большинство «веховцев» делали акцент на внутренней свободе, абсолютных духовных ценностях, то Кистяковский подчеркивает ценность права, относительной свободы и взывает к осознанию их значимости. И это звучит актуально.