Надежда Швырева
Фото сайта duma.gov.ru
Совет при президенте РФ по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства на выездном заседании 27 февраля планирует обсудить инициированные правительством поправки, которые должны установить сроки исковой давности и порядка их исчисления при оспаривании сделок о приватизации. В российской правовой системе приватизация давно утратила характер обычного экономического процесса и стала постоянным источником юридической нестабильности. Сделки 1990‑х и начала 2000‑х годов могли быть поставлены под сомнение практически в любой момент, без четких временных рамок и с крайне свободным подходом к исчислению давности. Государство сохраняло возможность возвращаться к старым приватизационным эпизодам спустя 20 лет и больше, объясняя это поздним обнаружением нарушений и особой значимостью публичных интересов. Для граждан это означало одно: формально собственность есть, но уверенности в ее защищенности нет.
На этом фоне и появились предлагаемые изменения в ст. 217 Гражданского кодекса, впервые прямо закрепляющие применение сроков исковой давности к последствиям нарушений приватизационного законодательства. Предлагается установить обычный трехлетний срок с момента выявления нарушения и предельный десятилетний срок с момента выбытия имущества из государственной или муниципальной собственности. По сути, государству предлагают действовать по тем же правилам, которые давно применяются в частном обороте: проверять своевременно, реагировать оперативно и не держать людей в состоянии бесконечной неопределенности.
Причины сохранения в России почти бессрочной возможности оспаривать приватизацию связаны не только с правом, но и с политикой. Приватизация изначально воспринималась как процесс хаотичный и несправедливый, поэтому идея ее последующего «исправления» через суды долго считалась способом восстановления социальной справедливости. Этому способствовала и судебная практика, допускавшая крайне широкое толкование момента, когда государство узнало или должно было узнать о нарушениях. Проверка спустя годы легко становилась точкой отсчета давности, что фактически делало уязвимой почти любую сделку.
Для рынка недвижимости это создавало системный риск. Приватизированные квартиры переходили от владельца к владельцу, становились предметом наследования, закладывались в ипотеку, продавались как полностью легальные активы, но при этом могли быть истребованы обратно в публичную собственность. Добросовестный покупатель оказывался крайним: он не участвовал в нарушениях, но терял имущество из‑за чужих ошибок. Отсутствие предсказуемых сроков делало прошлое юридически «живым» и постоянно угрожающим настоящему.
Установление десятилетнего предельного срока способно изменить сам подход к приватизационным спорам. Государству оставляют разумный период для защиты своих интересов, но одновременно признают, что бесконечный пересмотр истории разрушает устойчивость гражданского оборота. Для собственников и наследников это означает появление горизонта правовой определенности: спустя значительное время приватизационные дефекты не должны становиться основанием для изъятия имущества. Для добросовестных приобретателей это шанс перестать быть заложниками событий тридцатилетней давности.
Особую роль играют переходные положения, распространяющие новые правила и на уже возникшие требования, если по ним еще нет окончательных судебных решений. Это может изменить судьбу множества затянувшихся дел, где давняя приватизация до сих пор используется как инструмент возврата имущества государству. Суды будут вынуждены прямо применять нормы о давности, а не уходить в рассуждения о приоритете публичного интереса.
Однако рассчитывать на полное решение проблемы не стоит. Поправки сознательно не затрагивают целый ряд категорий дел, которые остаются вне гражданско‑правовых сроков давности. Антикоррупционные иски об изъятии имущества у действующих и бывших чиновников по‑прежнему могут предъявляться без ограничений. То же касается антиэкстремистских механизмов изъятия и специальных режимов контроля за стратегическими активами и иностранными инвестициями. В этих сферах государство сохраняет право на неограниченный пересмотр имущественных последствий прошлого исходя из приоритета безопасности и борьбы с коррупцией.
Кроме того, даже в классических приватизационных спорах ключевым остается вопрос момента выявления нарушения.
Если судебная практика вновь выберет расширительное толкование осведомленности государства, трехлетний срок рискует стать формальностью, а реальные пределы будут автоматически смещаться к максимально допустимым десяти годам. Практическая ценность реформы во многом зависит от того, насколько строго суды будут оценивать, когда публичный собственник действительно должен был узнать о нарушениях.
Тем не менее сама попытка установить временные границы для приватизационных конфликтов имеет институциональное значение. Она показывает постепенный переход от бесконечного «исправления прошлого» к укреплению стабильности имущественных отношений. Но одновременно демонстрирует и пределы готовности государства отпускать историю: в чувствительных сферах собственность остается условной и потенциально обратимой.
Для общества это означает, что вопрос окончательной защищенности права собственности решен лишь частично. Приватизационное прошлое становится менее опасным, но не исчезает полностью из зоны правового риска. Российская собственность по‑прежнему существует в системе исключений, где для одних категорий устанавливаются пределы давности, а для других прошлое остается постоянно актуальным. Пока эта двойственность сохраняется, ощущение полной правовой безопасности остается скорее целью, чем реальностью.
