Сильный ветер

От религиозных обрядов не сбежать... Козимо Тура. Обрезание. 1474. Музей Изабеллы Стюарт Гарднер (Бостон)

(...) – Динка, привет! Это Славик, – радостно прокричал мне в ухо смартфон.

– Какой Славик? – Я сняла с головы старую мамину панаму и зашвырнула огрызок яблока на соседний участок.

– Славик из четвертой группы, Никифоров, ну, вспомнила? – В трубке раздалось легкое похрюкивание. Я вспомнила. Нахальный коротышка, вечно попадавший на пересдачи, но так и не отчисленный из-за папы – чиновника со связями в деканате. Сначала я не замечала его, а потом, когда на третьем курсе он увлекся идеями национал-патриотизма, демонстративно повесил на грудь серебряный крест и купил себе дутую короткую куртку, я постаралась стать для него невидимкой.

– Да, конечно. – Я начала искать глазами детей, надеясь, что кто-нибудь из них сейчас крикнет спасительное «Мама!» из колючего куста крыжовника или неглубокой дождевой канавы, чтобы у меня появилась уважительная причина прервать этот разговор. Но, как назло, на участке была тишина, дети играли в доме.

– Динк, мне тут Севостьянова рассказала, что ты израильское гражданство получила пару лет назад, – тараторил Славик. (...) 

– Эээээээ. – Я решила, что это будет самый правильный ответ.

– Ну так что, Гершензон, да или нет? – не унимался Славик.

– Ну, допустим, что да, – почти прошептала я. (...)

– Динк, тут такое дело. Понимаешь, тут хрень такая вышла, даже не знаю, как сказать. У нас в организацию пришло новое руководство и устроило проверку.

– В какой организации, Слав, ты работаешь-то? – Я лет пятнадцать ничего о нем не слышала.

– Ну как в какой? В такой. Мне тебе, Гершензон, неудобняк рассказывать. В такой, в которой тебя, Гершензон, не любят. Ну, не лично тебя, конечно, а фамилию твою. – Ну кто бы сомневался, что Славик остался верен черно-желто-белому флагу. – Тут, понимаешь, я проверку не прошел, – буркнул он.

– Какую проверку?

– На чистоту.

– Рук? – попыталась пошутить я.

– Почти. И рук, и еще кое-чего. Моя прабабка с прадедом оказались в некотором роде тоже Гершензоны. Почти. Ну не прямо вот так, фамилия у них была поприличнее, конечно, но тоже ничего хорошего. – В трубке раздалось тяжелое сопение, будто Славик шел в бороне по тугой весенней пашне. – Я теперь, считай, один из ваших, дед-то мой тоже еврей. Только он, прикинь, фамилию бабкину, оказывается, взял, из страха. Реально хреново вышло.

– Да уж, реально хреново, – задумчиво согласилась я.

– Ну ничего, Гершензон, тут дело такое. Я документы для репатриации собираю. Я же, считай, последний в семье, кто уехать может, – шумно выдохнул в трубку Славик.

– Реально хреново, – повторила я, но Славик, кажется, не расслышал.

– Ты понимаешь, Динк, куда страна-то катится. Образование с медициной никакие. Я вон мамку после инсульта пытался подлечить в поликлинике по прописке, а там эти, с восточными фамилиями одни, они и лечить-то не умеют. Сидят все по знакомству, с купленными дипломами. И в школах у нас в Кузьминках такой же ад творится. Одна Средняя Азия. Русскому человеку уже и податься некуда. – Тут Славик осекся.

– Ты только на собеседовании это не говори, про русского, – горько усмехнулась я, разговор начинал меня тяготить.

– Да не, я все понимаю. Но реально, Динк, достало! Хочу уже на море, и чтобы солнце, песок, фрукты, ягоды.

– И евреи вокруг, – хмыкнула я.

– Ну а что евреи, – быстро нашелся Славик, – я и сам теперь еврей. По отцу же тоже считается.

– Считается, конечно, – кивнула я грядке с огурцами и не стала вдаваться в подробности и расстраивать Славика.

– Ну так вот. Гершензончик, скажи мне: какие там подводные камни, что консул у тебя спрашивал, какие документы надо приносить? А то я форумов начитался, голова кругом. Поехал могилы искать, чтобы сфотографировать. Не нашел. Прикинь, оказывается, моя бабка, чтобы деньги сэкономить, кремировала обоих и развеяла на даче под Серпуховом. Не, ну как так, вообще?! Евреев! Сожгла и развеяла! – Славик не на шутку разошелся.

– Реально хреново. – Я перекатывала между пальцами ленивую божью коровку, которая медленно переползала с фаланги на фалангу и никак не хотела улетать.

– Нет, ты подожди! А как мне быть с моей верой? Я же что, получается, должен отречься? Или лучше молчать? Сказать, что атеист? Я тут на форумах про обрезание читал. Вот думаю, надо оно мне или нет?

– Ты консулу свой член на собеседовании хочешь предъявить? Как доказательство? Православный обрезанный внук еврейки? – И я впервые искренне засмеялась.

– Гершензон, тебе смешно, тебе отрезать-то ничего не надо было, – опять засопел Славик. «Только мой длинный язык», – подумала я.

– Слав, давай я тебе дам контакты юриста, который поможет с поиском всех архивных документов и подскажет, как там и что. – Разговор мне уже порядком надоел, и помочь Славику я больше ничем не могла, да и не хотела.

– Да, было бы круто! Конечно, хотелось бы поменьше денег потратить, я в Интернете прочитал, что в Израиле жизнь дорогая. – Похоже, Славик серьезно решил покупать билет Москва–Тель-Авив в один конец.

– Да, недешево. – Я опять кивнула головой грядке с огурцами, приметив пару ранних, созревших.

– Ну и как ты там живешь? Работа есть? – не унимался Славик.

– Слав, да все хорошо. Работу все находят, было бы желание.

– Вот и я так думаю. Арбайт махт фрай, – весело отчеканил Славик. – Я вот посмотрел, там же тоже есть проблемы с национальным вопросом. Ну, с арабами теми же! Наверняка и организации есть, которым мой опыт пригодится. Не пропаду!

(...)

– Ну, Гершензончик, бывай! Я тебе еще позвоню, расскажу, как продвигается! – попрощался со мной Славик и вырубил телефон.

Я посидела какое-то время, восстановила дыхание и, сорвав по дороге два колючих темно-зеленых огурца, пошла искать детей. И чтобы я еще хоть раз Севастьяновой эту дурацкую соль с Мертвого моря привезла. Пусть теперь Славика просит. Когда тот обрежет, что надо, и умаслит консула.