0
2432
Газета Проза, периодика Печатная версия

13.01.2021 20:30:00

Дежавуист: маски

Эпитафия ковидному году – 2020

Владимир Соловьев

Об авторе: Владимир Исаакович Соловьев – писатель, политолог.

Тэги: коронавирус, эпидемия, ковид, довлатов, бродский, ленинград, проза, эротика


коронавирус, эпидемия, ковид, довлатов, бродский, ленинград, проза, эротика – Я – твой Вергилий. – А не я – твой? Эжен Делакруа. Данте и Вергилий, или Ладья Данте. 1822. Лувр

Сумеречная зона: Невский проспект

Чертова встреча! Все нейдет у меня из головы. Бывшая как небывшая, небывшая как бывшая – и сущая. Паче продолжается. Будто это было надысь, намедни, вчера, сегодня, да хоть завтра – и все еще длится в каком-то ином, чем обычное, времени. До секса у нас так и не дошло, хотя оба готовы, пламя похоти, дорвались друг до дружки, впились, сплелись, голые, но в одежде, судорожные спазматические бессознательные телодвижения, совместная пляска святого Витта, приступ синхронной эпилепсии – вплоть до последних содроганий: преждевременный эякулят – и провал в малую смерть. Хотя какой там сон, если я сам сновидение. В снах бодрствуя. Да и что есть сама жено, как не фантазийное творение нашего сна, желания, похоти, томления, мечты и воображения, пусть закидают меня каменьями всесильные ноне феминистки.

А как славно мы устроились на лестничном пролете между последним этажом и чердаком – чуть меньше тревоги, что нас застукают. Хотя тревога, что засекут и прервут, еще больше возбуждала, с оглядкой, второпях, привкус далекой юности, сколько соитий в подъездах, на подоконниках, на ступенях, стоя, сидя, раком, всяко – а где еще? Не раздеваясь, какое там: я – через ширинку, оне – приспустив и сняв с одной ноги трусики. И вот член стоит, как давно не стоял, только во сне, дрожит от нетерпения – и не выдержал. Извержение Везувия, хоть не успел даже достать свой везувий из ширинки. Вот-вот, предощущение: со мной это случилось до того, как случилось. Дежавю.

Дежавуист и есмь. А что – забойное название.

Застрял в прошлом, живя будущим. Идти вперед с вечной оглядкой назад. Настоящее – сквозь пальцы. Как и дóлжно. Настоящему нет места в жизненной текучке. Ибо мгновенно, неостановимо и текуче меж будущим и прошлым. Будущее становится прошлым без никакой задержки в настоящем, которое не существует ввиду отсутствия протяженности. Существует ли нечто вне времени? Разве что в вечности, где времени нет. А вечность есть? Научный эквивалент поэтической метафоры: теория квантового замедления времени. Вот я и бреду, как в бреду, не солоно хлебавши (две первые буквы отбрасываем) по моему Невскому проспекту, а будто существует другой? (…)

Вот в чем отличие безжалостной памяти, которая ест меня поедом, от пустопорожних суетных воспоминаний, настоящего искусства от нестÓящего и нестоящего: с включенным или выключенным подсознанием. Стоячий период позади, сказал мне Бродский при первой встрече в Нью-Йорке, куда я прилетел на пять лет его позже. Что было не так – на него иногда находило, хотя все реже и реже. Иное дело – большая проза, где бессознательное вдохновение чередуется с сознательной черновой работой, но как разительно несхожи пассионарные страницы с вынужденными объяснительными прокладками и подвижками без божества, без вдохновенья, без уворованного воздуха в «Бесах», «Красном и черном», «Холодном доме», «В поисках утраченного времени», «Леопарде», «Шуме и ярости» и других великих романах – не так уж их и много. Опускаю «Анну Каренину», потому как два адюльтерных романа-предтечи – помянутый «Красное и черное» и даже «Мадам Бовари» классом выше, да простит меня граф. У Стендаля любовник сочувствует орогаченному им мужу, ставя себя на его место – Вронского ну никак не представить за таким сопереживанием.

Что меня в ней зацепило? Denimdestroy – модный шмот? Сквозь большие дыры в рваных джинсах выглядывали ее юные соблазнительные телеса, достаточно просунуть руку и дотянуться до вожделенных укромностей? Старческая похоть, которая молодит меня и сводит с ума у жизни на краю? Белая и пушистая в моем пусть старомодном представлении, но иной, чем в моем представлении, она не существует, как и все округ, а на самом деле снутри меня. Остальное – надстройка и сублимация, если объединить обоих основоположников. (…)

Бог вменил мне в обязанность писать, одолжив пару-тройку лишних лет именно как сочинителю, а не то отымет эту халявную отсрочку, кому я нужен сам по себе! Потому и отсвечиваю до сих пор, что странно мне самому – Авраам умер, насыщенный жизнью, а мне все никак не насытиться, не наглядеться, не надышаться перед смертью, и смерть Довлатова вместе со смертью Бродского обозначила для меня некий рубеж, подействовала вдохновительно, один остался держать редут, так и сказал через океан в московском интервью. Чужая смерть как питательная среда для литературного червя. Некрофил? Некрофаг? Мертвоед? Путешествие из Петербурга в Нью-Йорк, назвали мы с Леной Клепиковой свой аналитический мемуар. А теперь вот я отправился в обратное путешествие незнамо зачем.

Ну да, всеобщая коммуникация Петербурга, как не я сказал, где все встречались со всеми, не желая или желая тайно, подсознательно. Неслучайность случайных встреч – и невстреч, как эта моя с ней встреча. Бог, конечно, посмеивается, когда мы объявляем случайностью преднамеренность, предначертанность, неизбежность, фатальность, судьбоносность всего, что с нами происходит по Его инкогнитному волеизъявлению, хоть он и не может заниматься каждым человечком в отдельности, а вот занимается, и прав тот гений гениев, который объявил случайность способом Бога сохранить свою анонимность. Случайная встреча?

Незнакомка взяла меня под руку и рассказала про нас с Довлатовым со слов ее матери. Дальше было, что было и чего не было. Не судьба.

У Елисеевского магазина и расстались с ней навсегда. Порылась в сумочке и протянула мне маску:

– Сразу и надень. Это тебе на память о городе, который тебя помнит, хоть ты его и оболгал в «Трех евреях».

– Почему оболгал? Написал как есть, – возразил я в пустоту. Ее и след простыл. Я стоял один-одинешенек у Елисеевского, а мимо шли оболганные мною питерцы в намордниках, не обращая на меня никакого внимания.

О чем я больше всего жалел в Нью-Йорке, когда наступил масочный период? Что с лиц прохожих исчезла пресловутая американская механическая улыбка, которая была теперь позарез, чтобы знать, как к тебе кто относится, и я тогда научился угадывать ее у встречных-поперечных под маской, потому что сам улыбался им сквозь маску…

Теперь уж я точно знал, что ни один прохожий на Невском, в маске или без, не улыбнется мне в ответ в этом неулыбчивом мире по имени Россия.

Нацепил маску – стал как все. Однако в маске на меня оборачиваются прохожие-овощи. С чего бы? Глянул на себя в витрине Елисеевского – теперь я больше питерец, чем питерцы: на мне маска, но не типовая из спанбонда, а брендированная – с белыми якорями по синему фону. А в какой маске была моя спутница? В том-то и дело, что в стандартной, марлевой, голубой, которая и делала ее такой сексапильной. Маска как манок: что под ней? Тоже мне невидаль – губы! Ах, почему не сорвал с нее маску и не отрезвил свое воображение, которое тайна дразнит, эрегирует в разы больше, чем реал.

Я стоял у Елисеевского магазина на том самом месте, где мы стояли с Сережей, – вспомнил! – поджидая Бродского, а он, как всегда, припозднился – в оторопи, что снова здесь оказался не по своей воле, в мандраже, что мне теперь никогда не выбраться из лабиринта этого злоумышленного города, сгусток мстительной ненависти, мания преследования или реальное преследование? Да и девица засланная казачка, чего ради затащила меня в подъезд и чуть не отшпилила? Спасибо преждевременному эякуляту!

Наружу, на волю, на свободу, через океан, в Америку!

Корона смешала все карты в этом окаянном году. Я попал – попался! – в инфекционное отделение психиатрической больницы. Диктатура Короны. Вечный карантин. Дистанционка. Самоизоляция. Жизнь взаперти. Слово года: локдаун.

Много гвалта из ничего

Как я вырвался из города, чья страшная месть состояла единственно в том, чтобы оставить меня в своих тюремных пределах до самой смерти? По ковидной причине все пути сообщения были намертво перекрыты, но я обнаружил боковой отвод из варяг в греки и приземлился в новом аэропорту в Царьграде, откуда мне не западло лететь, ехать, плыть, да хоть пешим куда угодно, толкая перед собой бочку воспоминаний и сновидений. Да хоть на Сан-Микеле, который посмертно всеми правдами и неправдами выбил себе Бродский, пытался дозвониться ему на Остров Мертвых, но путался в цифрах, а когда с какого-то раза наконец набрал последнее знакомое по Питеру шестизначное число: «Телефон ответчика отключен за неуплату», – отрезал механический голос, конец связи.

Зато Довлатов как был моим соседом, так посмертно и остался, хотя оба-два мы переехали, но в пределах Куинса: я из одного дома в другой, он из своего дома – на кладбище, а все одно – снова по соседству, десять минут пешим ходом меж нами как тогда, так и сейчас.

Поневоле зачастил в ковидную эру на его еврейский погост. Здесь у меня шансов подцепить Вырус почти никаких. Заимствую цветочки с чужих могил и переношу на его, а камушки подбираю по пути. С трудом вытягиваю его огромное тело из могилы наружу – не хочет, сопротивляется, не сразу меня узнает, только по голосу.

– Постарел? – спрашиваю после тридцати лет несвиданок, а виделись почти каждый день, пользуясь топографической близостью и общими интересами – было о чем покалякать. Как и теперь. Тьма вопросов к нему, но он меня перебивает своими:

– Почему ты в маске?

– Мода такая. Долго объяснять.

Вкратце, не вдаваясь в подробности, ввожу его в курс масочного режима.

Второй его вопрос удивляет меня несказанно:

– Нобелевку кому из русских дали после Иосифа?

А еще говорил, что претендует на сущую ерунду – хочет издавать книжки для широкой публики, на которую они и рассчитаны. А оказалось, Нобелька – чего вымечтал! Тайная сокровенная тщетная мечта всякого русского писателя от мала до велика. Помню вой на реках вавилонских, когда Бродский ее отхватил – даже среди тех, кто рядом не стоял. Но чтобы даже на том свете? Утешил его сообщением, что ни один русский Нобельки с тех пор не получил, а заодно сообщил о его китчевой славе у нас на родине.

Мы не вышли, а вылетели с того света, бег времени изменил свой темп до скорости света.

– Никого на улицах? Как после ядерной катастрофы. Ужастик. Покойницкая. У вас тут мертвее, чем у нас. У нас многолюдно.

– Ну да, молчаливое большинство человечества на том свете. Зато мы – подавляющее меньшинство. Сплошной ор. Языкастые. Язык мой – трость скорописца, как у поэта Давида в 44-м псалме. Это я о себе. А вы – безгласые.

– Кто тебе сказал, что безгласые? Много гвалта из ничего. Даже у Данте…

– Фантазийный автор.

– Как-то у вас стало скучновато. Даже редкие встречные и те в масках. В Нью-Йорке маскарад?

– По всему миру. Долго объяснять. Я – твой Вергилий.

– А не я – твой?

– Скоро. Не прям сейчас. Если узнаем там друг друга.

– В какие счастливые времена мы жили.

– Безмасочные?

И рассказал ему пару-тройку масочных баек про вирусоложество. Как истосковались, изголодались по сексу по уик-эндам безмужние пятничные бабы, а сейчас взаперти на карантине простаивают, полный трындец, вот и срывают демонстративно маски, предлагаясь встречному-поперечному, даже мне перепало: «Кто увидит в маске мое лицо, нос, рот, подбородок, шею и другие эрогенные зоны?» – «А воображение на что?» – сказал я антимасочнице, держа дистанцию и отступая. «Я не могу жить одним воображением». – «Надень маску. Это самая эрогенная зона на твоем лице».

– Лена жива? – спросил он.

– Да, – сказал я, имея в виду Клепикову, пока до меня не дошло, что он спрашивает о Довлатовой.

– Да, – повторил я.

– Вышла замуж?

– Нет, – успокоил его.

– У нее кто-нибудь есть? – продолжал он меня пытать.

– Вдова должна и гробу быть верна, – промолчал родоначальник.

– Ишь чего захотел, – не ответил я обоим ревнивцам.

Хотел утешить покойника, но вместо «нет» сказал:

– Откуда мне знать?

В самом деле – откуда?

Покойникам не врут – врут живым.

И так весь разговор – он меня вопрошает, а я отвечаю. А мне есть что его спросить? А ему есть что сообщить мне с того света?

Мы вертанули на кладбище. У разрытой могилы распрощались – теперь уж навсегда.

– Тебе идет, – сказал он, спускаясь. – Напоминает наш город. Ты там был?

– Чем напоминает? – удивился я.

– Якорями, – глухо донеслось до меня из-под земли.

– Якорями?

– Ну да, ногою твердой стал при море, якоря у Адмиралтейства, в гавани на Васильевском, в гербе, в геральдике, вот у тебя на маске.

Я стоял у его могилы и все еще слышал его высокий бархатный обволакивающий голос, хотя никого рядом не было.

Да простят меня мертвецы, что временно я все еще жив.

Голубая кровь: мечехвосты

Сколько раз я приводил эту апофегму, запавшую в меня с юности: «Да здравствует мир без меня!» – в противоположность другой: «После нас хоть потоп», – но только теперь до меня дошел ее сокровенный, а не восклицательный смысл. В смысле, да здравствует прекрасный яростный страдательный выстраданный божественный объектный мир, в который влюблен сызмала, а кажется, с самого рождения до смерти и после смерти – женщины, птицы, коты, белки, облака и радуги, книги, храмы, путешествия, деревья, которые предпочитаю цветам и кустам, особенно раздвоенные двуствольные сексапильные, а посередке дупло, да-да, дендрофил. Да мало ли – этот мир существовал до меня и останется после меня, без меня субъекта с его безудержем желаний, как опять-таки не я сказал. Мне осталась самая малость, и я растянул эту малость на многие годы, книги, эссе, пока не исчерпаю запасы памяти, желания и словаря.

Отсутствие есть присутствие – это уже я выдал очередной мем, колеблемый двусмысленный полисемичный парадоксальный оксюморонный. В чем убеждался так часто, что удивить меня моим личным присутствием в мое отсутствие невозможно. (…)

Я спустился к океану по тайной опасной запретной тропе и был вознагражден – на волнах качался одинокий лебедь. Мы двинулись в путь – я по суше, он по воде, слегка отставая, ныряя за рыбой, я его поджидал, чтобы вровень. По пути валялись ископаемые мечехвосты, из которых фармацевты выкачивают голубую кровь и отпускают обратно в океан, но только половина выживает после кровопускания. Полуживых я вбрасывал обратно в воду, они оживали и зарывались в песок. И то сказать, за последние полвека дикое зверье на планете уменьшилось больше чем вполовину. В перспективе из животного мира останется один человек, пока не уничтожит сам себя, кончив самоубийством.

Да, мы жили в золотое времечко, в золотом веке. Ностальгия как фактор времени. И не только личного – по детству, по девству, по юности, по первым впечатлениям, по первой любви (и последней, потому что единственной, двух любовей не бывает), но и – в случае моего исчезающего поколения – по утраченному общему времени, разъятые обрывки никогда больше не соединятся в целое. Жаль, не я сказал, а Бабель: разлетается жизнь, я на большой непрекращающейся панихиде.

Как это совпало – конец моей жизни с концом моей – и нашей – по преимуществу иудео-христианской, белой и мужской цивилизации, чьей вишенкой на торте была женщина, а небелые экзотами, что не умаляет ярких вспышек – от Сафо, Шехерезады и Джейн Остин до Будды и Акутагавы с Куросавой. Утраченные идеалы, критерии и ориентиры. О чем тогда жалеть умираючи?

Еще одна причина, почему да здравствует мир без меня, не по ноздре мне он.

Вернувшись в Нью-Йорк, обнаружил в почте, на Фейсбуке, в интернете обращенные ко мне вопросы:

– У меня высвечивается ссылка: «Владимир Соловьев прибыл из Нью-Йорка в Санкт-Петербург».

– Ты действительно был инкогнито в Питере?

– Вов, почему не зашел? У меня сюжетов для тебя с маленькую тележку.

– А не объявился, потому что опасался оплеух? Есть за что. Я бы лично тебе влепил.

– Все-таки не понимаю вас – с одной стороны, клянетесь в любви, а с другой, будучи в Городе, не заглянуть в гости?

– А Москва тебе до лампочки? В российской столице тебя больше любят, чем в столице русской провинции.

Зачем, зачем я вернулся в мой город, знакомый до слез, где сто лет назад, не будучи героем, повел себя героически, преследуемый страхом, чтобы не скурвиться и не ссучиться?

…Это сейчас я люблю Россию виртуально, из-за океана, а живя там, ее любить невозможно, вот ее там никто и не любит. Я и Лену Клепикову люблю взамен Ленинграда и России, которых она не может заменить, но и они ее не могут. Этакая суррогатная любовь. Вот почему не ностальгирую, а расстанься мы с ней и останься она там, дико тосковал бы по ней, по городу, по родине. А так увез всех троих – двух последних с первой. Пока она со мной, они во мне.

– Что это на тебе? – говорит она, когда я возвращаюсь с Лонг-Айленда, а на самом деле из СПб, и пытается сорвать с меня маску.

– Не тронь! – кричу я. – Привет тебе от Довлатова.

– Ты был у него на кладбище?

– Да. Пообщались.

– Это он тебе дал такую маску?

– Какую?

– С якорями.

– С якорями? – удивляюсь я.

– Глянь на себя в зеркало.

Действительно, с якорями. Та самая маска. Каким образом она перекочевала из сумеречного балтийского града в реальный атлантический город?

– Где ты пропадал так долго?

– На Длинном острове, – и рассказываю ей об одиноком лебеде и голубокровых мечехвостах.

– Лгунишка из тебя никакой. Ты что, позабыл, что все это мне уже рассказывал прошлый раз? И про лебедя, и про мечехвостов.

– Да, дежавуист, – смеюсь я.

– Я был в Ленинграде, – молчу я.

– А почему якоря? – спрашивает она. – Что-то они напоминают.

– Что?

– Ленинград, – задумчиво говорит она и странно на меня так смотрит.

Как я по ней соскучился, Господи!

Когда мы разделись, она сказала:

– Сними маску!

– Надень маску! – говорю я и протягиваю ей маску.

– У тебя их две? – удивляется она. – И обе с якорями.

– Обе с якорями? – удивляюсь я.

Давно не было так хорошо.

– Как в юности, – говорит она.

Срывание всех и всяческих масок?

Да никогда, Владимир Ильич, Лев Николаевич и Елена Константиновна!

Решительно против!

Да здравствуют маски!

Жизнь в маске.

Секс в маске.

Смерть в маске.

Нью-Йорк


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Центробанк обещает не мешать росту экономики высокими ставками

Центробанк обещает не мешать росту экономики высокими ставками

Анатолий Комраков

Эльвира Набиуллина добилась симпатии большинства депутатов Госдумы

0
653
Цифровые технологии – на службу мигрантам

Цифровые технологии – на службу мигрантам

Рената Хельд

Симона Гигер

Финансовый сектор способен укрепить систему семейных денежных переводов

0
744
Симптомы "долгого ковида" выявлены у 15 миллионов человек

Симптомы "долгого ковида" выявлены у 15 миллионов человек

Ада Горбачева

Долгосрочные осложнения после COVID-19 могут поражать практически любые органы

0
1289
Коронакризис нервной системы. Как это ни парадоксально, основной удар по эмоциональной сфере пришелся на молодежь

Коронакризис нервной системы. Как это ни парадоксально, основной удар по эмоциональной сфере пришелся на молодежь

Ада Горбачева

0
731

Другие новости

Загрузка...