Петит

Семен Бобров. Рассвет полночи. Херсонида. В 2-х тт. – М.: Наука, 2008. – 650+622 с.

Двухтомник поэта и переводчика Семена Сергеевича Боброва (1763 или 1765–1810), выпущенный усилиями преподавателя МГУ Владимира Коровина (ответственный редактор – профессор МГУ Дмитрий Ивинский), на прошедшей весенней книжной ярмарке буквально сметался с издательского стенда. Произошло, как мне кажется, поистине восстание читательских масс против элитарных филологических стереотипов.

Чем же оказался так неожиданно интересен поэт-архаист Семен Бобров современному читателю?

Положенное в основу издания четырехтомное собрание сочинений «Рассвет полночи, или Созерцание славы, торжества и мудрости порфироносных, браноносных и мирных гениев России с последованием дидактических, эротических и других разного рода в стихах и прозе опытов Семена Боброва» (СПб., 1804) представляет собой емкую поэтическую формулу российской истории XVIII века в космическом измерении (в известной мере – развитие личной поэтической формулы Гаврилы Державина из его «Памятника»: Слух пройдет обо мне/ От Белых вод до Черных»).

Вот как, в частности, предстает у Семена Боброва конец XVII века: «Глубока ночь! – а там – над

бездной/Урания, душа сих/ сфер,/Среди машины многозвездной Дает векам прямой размер. /Я слышу – тамо проницает, –/ Пробил, – пробил полночный час!/Бой стонет, – мраки расторгает;/Уже в последний стонет раз –/Не смерть ли мира, вздох /времен?»

В таком взгляде на русскую историю апокалиптичность пережита как возможность.

Происходит переворот, казалось бы, предначертанного, цикличного хода времени. Как писал Александр Михайлов, «поэты эпохи барокко создают, в сущности, не стихотворения, поэмы, романы – так, как писатели и поэты XIX века, – но они, по существу, создают все то, что так или иначе войдет в состав свода – такого, который будет в состоянии репрезентировать мир в его полноте (то есть в цельности и недостаточной полноте всего отдельного), а потому и в его тайне┘».

Именно таким сводом и является «Рассвет полночи».

Издание, я считаю, подготовлено на высоком уровне, хотя сопровождающие статьи не лишены филологических «чудачеств» по части повтора стереотипов о «громоздкости» и «забытости» поэта.

Между тем «Рассвет полночи» был настольной книгой Владимира Владимировича Маяковского, да и многие наши современники относятся к Боброву как к бесценному источнику.

Кроме того, не в должной мере показана разница между «Херсонидой» и «Тавридой» (1798), обозначенной как ранний вариант «Херсониды».

Подводя итоги своего «поэтического исчисления» «Тавриды», Бобров писал: «Я пробежал, – хотя небрежно, –/Под Херсониским небом поле / Явлений, не воспетых Россом... «

Содержание слова «поле» с сопутствующим стремлением «открыть всю сродность чрез перо» приближается по смыслу к ключевому для науки XX века понятию поля. О сколь тиха заря дней юных! –/В сем утреннем сумраке зрим/Предметы токмо в половину, –/Но нужная внутри Дражимость/Уже приемлет царство /в сердце...

Слово «Дражимость» из «Тавриды» заменено в «Херсониде» в 1804 году на более плоскую, отвечающую духу тогдашней научной «глобализации» «раздражимость».

Что наглядно свидетельствует о потенциальной возможности рождения метафизики и эстетики «русского поля», альтернативных классическому философскому исчислению и письму, которое, по словам Ролана Барта, «забыло о трепетной энергии отдельных слов ради их линейной упорядоченности, когда даже самый мельчайший элемент оказался продуктом отбора, то есть решительного устранения всех потенциальных возможностей языка».

В целом же нынешний «Рассвет полночи» стал, на мой взгляд, фактом прояснения исторических и художественных перспектив.