И женский плач мешался с пеньем муз

Есть и такой Мандельштам. В виде медали. Фото Евгения Лесина

Мраморная мощь Мандельштама – это и беззащитность, и величие. Он взял самую высокую ноту мудрости, совмещая тяжесть соборов с необыкновенной, им изобретенной музыкой:

«Здесь я стою – я не могу иначе»,

Не просветлеет темная гора –

И кряжистого Лютера 

незрячий

Витает дух над куполом 

Петра.

Его световое пространство поднимается выше и выше, суммируя купола Византии и Средневековье, отступая к римским пределам. Мандельштам всюду перемещается легко, как волшебник. Он, как алхимик, превращает одно в другое и отовсюду черпает. Всем обогащает русскую просодию и речь вообще:

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах 

ночных.

Жуют волы, и длится 

ожиданье,

Последний час вигилий 

городских;

И чту обряд той петушиной

ночи,

Когда, подняв дорожной 

скорби груз,

Глядели в даль заплаканные очи

И женский плач мешался 

с пеньем муз.

Его томила жажда, сакральная и величественная. Его тоска по мировой культуре была необычайна. Его стихи тяжелы, как камни.

Он назвал Тютчева Эсхилом русского ямбического стиха. Но он и сам был таким. Легким и плотным.

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое –

От неизбежного.

Он чувствовал страшные пульсации великого времени. И предупреждал:

Мы прошли разряды насекомых

С наливными рюмочками глаз.

Он сказал: природа вся 

в разломах,

Зренья нет – ты зришь 

в последний раз.

Он сказал: довольно 

полнозвучья, –

Ты напрасно Моцарта любил:

Наступает глухота паучья,

Здесь провал сильнее наших сил.

Здесь и раскаты колокола, и парение античных храмов. Он и свою долю предчувствовал. Здесь есть и стоицизм, и музыка:

За гремучую доблесть 

грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире 

отцов,

И веселья, и чести своей.

Его эпитеты растут из корней определяемых слов. Его метафоры рождаются из космоса.

Заблудился я в небе – 

что делать?

Тот, кому оно близко, – 

ответь!

Легче было вам, 

Дантовых девять

Атлетических дисков, 

звенеть.

А потом будут и его «Разговоры с Данте».

А в рецензии на Игоря Северянина он все сказал на половине страницы.

Есть у него и настоящий эпос:

Этот воздух пусть будет 

свидетелем –

Дальнобойное сердце его –

И в землянках – всеядный 

и деятельный,

Океан без окна, вещество…

Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу 

в пустоте:

Доброй ночи! всего им хорошего

От лица земляных 

крепостей…

Живые и мертвые мешаются в величественном хороводе, в тотальной пляске смерти.

А небо, шевелящееся над нами, он описал словесной бездной:

Шевелящимися виноградинами

Угрожают нам эти миры,

И висят городами 

украденными,

Золотыми обмолвками, 

 ябедами,

Ядовитого холода ягодами

Растяжимых созвездий 

шатры, –

Золотые созвездий жиры…

И он, конечно, опять и опять предчувствовал бездну:

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком

– Я рожден в девяносто 

четвертом,

Я рожден в девяносто 

втором…

И, в кулак зажимая истертый

Год рожденья с гурьбой 

и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

– Я рожден в ночь с второго 

на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году – 

и столетья

Окружают меня огнем.