Елизавета Авдошина
Николай Коляда действительно служил театру. Всю жизнь. Фото агентства «Москва»
Смерть драматурга, режиссера, педагога и основателя авторского театра на Урале Николая Коляды (1957–2026) – это конец эпохи и окончательный финал его живой школы: четверть века он учил молодых актеров и драматургов, из которых уже несколько поколений питают весь российский театр. Коляда был сердцем Урала, согреться его теплом хотела и столица. Ни один региональный, а тем более частный театр не был так известен в стране и так любим публикой. Его последней, пророческой постановкой стала пьеса Теннесси Уильямса «Орфей спускается в ад», он закончил ее за несколько дней до кончины, спешил воплотить замысел: он буквально жил в театре и жил театром. Но ад ему не грозит – он прожил жизнь настоящего праведника, будучи «самым народным из ненародных».
Николай Коляда был великим человеком театра, пассионарием дореволюционного масштаба, не было бы преувеличением сравнить его с основателем русской театральной школы Константином Станиславским (по значению вклада), отцом отечественной драматургии Александром Островским (по количеству пьес) и даже антрепренером Сергеем Дягилевым (по мощи созданной частной театральной компании и представления русского искусства за рубежом). Начав свой путь актером в Свердловском театре драмы, Коляда быстро понял, что сидеть в пыльных академических кулисах и годами ждать роли – не его удел. Да и его неуемной энергии там побаивались (уже тогда он стал пробовать себя в режиссуре), и от спокойной жизни Коляда сбежал. Уехал в Москву и отучился в Литературном институте, и хотя учился на отделении прозы, не смог бросить своей любви к театру – кабинетным прозаиком становиться не собирался. Стал писать для сцены, зная ее законы не понаслышке. Впоследствии он откроет свою уникальную Литературную мастерскую при Екатеринбургском театральном институте, которая взрастит плеяду крупных авторов (от Олега Богаева до Ярославы Пулинович и Василия Сигарева). Причем, когда его просили поделиться успешным педагогическим рецептом, Коляда всегда говорил, словно вспоминая свой тернистый дебют и то, что он прошел через критику, осуждение, неприятие: «Я их просто хвалю, кто же еще по голове погладит, доброе слово скажет?» Но если всерьез, то учил он по своей авторской формуле, говоря, что в пьесе всегда должны быть такие составляющие: мысль, слово, характер – и боль.
В разгар перестройки он публикует первую пьесу («Игра в фанты», 1987), а уже с 1990-х годов столичный «Современник» под руководством Галины Волчек открывает его для широкой публики. «Мурлин Мурло» с Еленой Яковлевой, «Уйди-уйди» с Валентином Гафтом, «Заяц. Love Story» с Ниной Дорошиной; «Персидская сирень» для Лии Ахеджаковой; «Рогатка» с Сергеем Маковецким, поставленная Романом Виктюком в Москве, становятся для постсоветских зрителей эстетическим шоком. Неприкрашенная, кособокая жизнь простых людей, которые живут тяжело и плачут над своей судьбой надрывно, выплескивается на сцену бурным потоком грубоватых характеров, ранящих моральных коллизий и непричесанного языка улиц нового «смутного времени». «Чернуха», как называли их те, кто не принимал пьесы Коляды, раскрепостила театр: вместо затянутых в корсеты чеховских дворянок и купеческих девиц Островского на подмостки выходили неприглядные герои социального дна или простые героини, подчас имеющие особые отношения с реальностью, будь то актерская потусторонность («Всеобъемлюще») или настоящая юродивость («Большая советская энциклопедия», «Корабль дураков»). Коляда вырос в сельской глубинке в Казахстане и, несмотря на высокую эрудированность и образованность, навсегда сохранил доскональное знание народной жизни, особое чувство и вкус к ее подлинности и непреложности моральных нарративов: в его пьесах конфликт всегда разрешается в пользу чистых сердцем героев. В этом была его детская вера: мир, полный зла и ненависти, способен быть добрее и выше.
Но, несмотря на затравленную жизнь, порой натуральную грязь обстоятельств, в которой оказывались его персонажи, драмы поражали возрожденческим контрастом низкого и высокого, бытового и духовного («Полонез Огинского», «Змея золотая»). Самостоятельным героем выступал язык, который и лег в основу школы нового натурализма. Простонародный, где русский мат перемежался с острым словцом и забористыми шутками, – комедии были коньком автора. Всю жизнь Коляда «подслушивал» и буквально записывал в блокнот меткие народные фразочки. И когда закрывался с пишущей машинкой в своем Логинове (деревня под Екатеринбургом, где он стал проводить драматургические фестивали и сделал ее своеобразной литературной меккой в уральской глуши), блокнотик всегда лежал рядом как символ авторской чуткости к реальной жизни. Как и Пушкин с Гоголем, Коляда выискивал сюжеты «за окном» и умел их преподнести со сцены так, что истории становились вневременными и понятными каждому. А еще, вслед за классиками, драматург считал важнейшим качеством сострадание – в его пьесах автор ощутимо присутствует, любит и жалеет маленького человека во всех его тяготах и невзгодах.
Но, даже став востребованным драматургом (к нулевым годам Коляду ставили по всей стране), он не стал почивать на лаврах. Все гонорары пустил на создание своего театра. За 25 лет «Коляда-театр» прославится не только на родине, но и в Европе, куда будет колесить на гастроли, – его полюбят за подлинное отражение русской души. Содержать труппу одному будет тяжело всегда, но Коляда никогда не будет считать унизительным просить на театр: приезжая на гастроли в столицу, он всегда в пояс кланялся пришедшим зрителям, а в Екатеринбурге ходил в высокие кабинеты, чтобы выбить финансирование. Не столько для самого театра, и уж тем более не для себя, сколько для праздника на весь город, – ежегодно он проводил масштабный фестиваль «Коляда-plays», куда со всей страны приезжали труппы с постановками его пьес. Полторы летних недели Екатеринбург принимал подобие Театральной олимпиады.
Изначально Коляда задумал свой театр как театр одного автора – не от гордыни, а скорее от неугасимого желания заниматься собственным делом: написанные пьесы должны ставиться сегодня, а не ждать чужой руки. Но театр прославился в конечном итоге новаторским видением классики, с которой Коляда обращался на сцене так же свободно, как и с законами драматургии в пьесах. «Гамлет», «Вишневый сад», «Женитьба» – эти и другие классические названия Коляда открыл зрителю заново. Эстетика площадного театра, дух скоморошества покоряли. Визуальный код театра стал его брендом: как не имел Коляда постановочного образования и ставил интуитивно, рождая сценические метафоры из актерского хора, практически в древнегреческом смысле этого понятия драмы, так и оформлял сценографию по своему вкусу. С вниманием к бытовым мелочам, прораставшим на подмостках в символы. Блестки кабаре сочетались у него с челночными рыночными сумками в клеточку, русские рушники и вязаные коврики-дорожки – с китайскими дешевыми украшениями, а бутафорские кости для собак – с белыми пластиковыми стаканчиками. Костюмы тоже шились по его чутью – перешивались из старых тряпок в произведения искусства.
Коляда настолько широк, что, кажется, даже тренд на «новую жизнь старым вещам» задал именно он, запустив из этого модную акцию. Это ответ на вопрос, почему Коляду любили и зрители в возрасте, и молодые люди – он был искренне современным, без заигрывания. Из своей жизни он делал перманентный стендап – мог полтора часа на пустой сцене просто рассказывать о своей судьбе, полной невероятных баек, и заражать зрителей своим оптимизмом, что было почище любого изощренного моноспектакля.
За годы работы актеры его театра превращались в корифеев уральской сцены, к сожалению, не все оставались рядом все эти годы: Коляда страстно любил людей, но мог и горячо рассориться, предательства переживал тяжело, вкладывая всю душу в свою труппу. Олег Ягодин, Тамара Зимина, Сергей Колесов, Василина Маковцева, Сергей Федоров, Ирина Ермолова, Вера Цвиткис, Антон Макушин, Константин Итунин, Александр Кучик, Евгений Федоров, Антон Бутаков и многие другие, избранные имена знают даже французские Канны, не говоря уже о российском кино. Благодаря высокому искусству, которому Коляда служил, его театр не знал проходных постановок и труппа воспитывалась на великих образцах литературы: Шекспире, Гоголе и его нежно любимом Уильямсе, которого по большому счету он вернул отечественному зрителю. Коляда всегда ставил то, что было созвучно его мировоззрению, никогда не пытался подстроиться, воспитывал культуру зрителя. В провинциальном театре это невероятная редкость.
Будучи одним из самых неравнодушных людей, Коляда тяжело переживал происходящее в последние годы, в его жилах текла и украинская кровь, которой он обязан такой красивой говорящей фамилией. Два года назад его театр не пустили на гастроли в Москву, точнее, поставили цензурное условие, но Коляда, хоть и старался стать системным человеком, никогда не шел на компромиссы с совестью. Все эти десятилетия неподъемная ноша существования частной труппы, которая была на нем (он вкладывал все свои авторские гонорары в развитие театра, покупал артистам квартиры из личных денег), не могла не сказаться на его здоровье. Он один тянул свою лямку, каждый день даря зрителям праздник и домашнюю, гостеприимную атмосферу в своем уральском доме.
К концу жизни Николай Коляда, срежиссировав, кажется, все до последней минуты, потомкам приготовил все: театр, который еще как минимум десятилетие может жить его постановками и авторскими отчислениями, которые он ему завещал, свое собрание сочинений в 12 томах (последний сборник рассказов назвал «Бери да помни»), литературную мастерскую, которую могут продолжить его ученики. Конечно, все его творчество сугубо авторское, без него как будто немыслимое, но бесследно потерять его наследие было бы преступно, хотя сам Коляда повторял рефреном всю жизнь: «Принесут цветочек на могилку, и ладно». Если «Коляда-театр» получит государственный статус – это будет правильным решением.
