Андрей Исаков ВЫСШАЯ духовная школа Санкт-Петербурга благодаря событиям с кощунственным рукоположением иеродиакона Игнатия (Тарасова) преподала нам прекрасный урок.
Урок, как нужно вести себя, когда видишь неправильные действия священноначалия. Принципиальный, идеалистически настроенный студент Андрей Пинчук, желая предотвратить незаконную, с его точки зрения, хиротонию, неоднократно пытался обращаться к своему правящему епископу, но безрезультатно. Затем почти все учащиеся семинарии, академии и регентских курсов абсолютно каноническим образом выразили свое несогласие с рукоположением Тарасова, возглашением "анаксиос!". После чего, по канонам, должно быть расследование, но этого не произошло. Диакон Александр Мусин, бывший против рукоположения, но не имеющий никакого отношения к протесту студентов и настаивавший на том, что разбирать такие происшествия может только Патриарх и Священный Синод, был уволен из академии, а Патриархия молчит.
Итак, участники этой истории пострадали, потому что действовали открыто, потому что обращались непосредственно к своему священноначалию, потому что ожидали справедливости, от местного архиерея или от Патриарха - не важно.
Сделаем же единственно правильный вывод, к которому нас подталкивают.
Если мы хотим исправить ошибочные или греховные поступки тиранически настроенных (а отнюдь не всех) епископов, то должны делать это совершенно анонимно и максимально публично.
Анонимно, чтобы не повредить себе, публично, чтобы добиться результата.
Переведем слова иностранного происхождения на родной язык, тогда все станет проще и яснее. Анонимный - значит безымянный, а публичный - общественный. То есть необходимо безымянное обращение к общественности, к общественному мнению. И не следует бояться выражения и понятия "общественное мнение" как неканонического.
Послушаем, что говорит 21 пр. IV Всел. Собора: "От клириков, или мирян, доносящих на епископов, или на клириков, не принимати доноса просто и без изследования: но предварительно изведывати общественное о них мнение".
Интересно, что в дословном переводе то греческое слово (мы не имеем возможности привести его греческое написание по техническим причинам), которое переведено по-славянски "общественное мнение", обозначает "подхватывание речи другого". Таким образом, нет ничего предосудительного в том, что мы передаем друг другу какие-либо сведения о ком-либо, если это, конечно, не клевета.
И нигде не сказано, что это можно делать только устно.
Книгопечатание, радио, телевидение, Интернет появились, безусловно, позже, чем сформировался свод православных канонов, но принцип, позволяющий свободно делиться имеющейся информацией, сформирован уже в древности, и этот принцип не нарушается, когда мы используем как средство передачи информации газету или интернет-журнал. Потом, если общественное мнение столь важно, что оно учитывается в церковном судопроизводстве, то задачей всякого честного, совестливого христианина является влияние на правильное его формирование. То есть чтобы общественное мнение было справедливо, соответствовало действительности. А то, что оно принимается во внимание не только по отношению к обвинителям, мы думаем, совершенно очевидно.
Например, при рукоположении необходимо присутствие народа, чтобы он мог выразить свое согласие, согласно 7-му правилу Феофила Александрийского. Но где говорится о согласии, там возможно и несогласие. Потому утверждение, что независимая церковная пресса невозможна из-за того, что Церковь имеет иерархическое устройство, равносильно утверждению, что в Церкви не существует общественного мнения. Просто сейчас оно становится известным нашему священноначалию, и это, конечно, не всегда их радует. Церковь, по определению Катехизиса святителя Филарета Московского, есть от Бога установленное общество людей, соединенных православною верою, законом Божиим, священноначалием и таинствами.
Церковь, таким образом, не только священноначалие, но общество, в котором священноначалие является лишь одним из его важнейших свойств. А где есть общество, там не может не быть общественного мнения.
Кажется, мы уже достаточно сказали о независимой православной прессе как выразителе и образователе церковного общественного мнения. Теперь скажем несколько и об анонимности, т.е. в оправдание безымянного обвинения. Выше приводимое нами правило, как и многие другие, говорят о том, что нужно, прежде чем принимать обвинение в суде, выяснить, что из себя представляет обвинитель или свидетель. Казалось бы, это полностью противоречит нашему выводу о безымянном обличении. Но дело в том, что к публичному анонимному высказыванию нельзя применять каноны, относящиеся к судопроизводству, в частности к определению достоинства свидетелей и обвинителей. Вот когда дело дойдет до церковного суда, тогда все это будет уместным. Но его, как нам известно, практически не существует.
А пока нам никто ничем не обязан, то и мы взаимно свободны от ненужной и опасной жертвенности, потому что наша открытость и персональная известность обязательно приведут к несправедливому наказанию обвинителя, к нашему то есть наказанию. Что мы и видим на примере печально закончившейся истории о кощунственном рукоположении. Вот те уроки, которые преподают нам сейчас петербургские духовные школы. Совершенная анонимность и максимальная публичность - безымянность и всенародность.
Дарья Гармоненко