Спас, шубу припас

Яблоки Спаса – знак поворота от лета к осени.
Фото Бориса Бабанова (НГ-фото)

Участок наш похож на эталонный медовый луг с колокольчиками, ромашками, клевером, незабудками, зверобоем, донником и множеством других, не известных мне трав и цветов. Приподнимаю пленку над перепревшим навозом – завтра деревья и кусты получат подкормку. Может, правы мои знакомые, что недоумевают: «Прилетаешь сюда из Лондона эти коровьи лепешки таскать»?

– Ребяты! – соседка Надежда Григорьевна стоит у забора.

– Здасуйтя! – машет ей муж.

– Здравствуйте-здравствуйте, – степенно отвечает она.

На этом их общение заканчивается – я одна подхожу к ограде.

– Чего это он опять затевает? – соседка кивает на кучу досок.

– Да... верандочку, – докладываю я об очередном проекте. – Чтобы к патио прямо с нее спускаться.

– Что за патьё такое?

– Плиты вон те.

– Тоже хорошее дело, – кивает Надежда.

Ее трое сыновей-строителей поставили для матери огромный дом и разлетелись кто куда.

– Шит! – долетает до моих ушей.

Сломалась пила, которую муж купил сегодня в магазинчике хозтоваров. Продавщица еще отчитала его за посвистыванье («Наверное, дома себе такого не позволяете, мужчина»).

Ворча, он собирает теперь деревяшки, а заодно прислушивается к непонятной русской речи – нашему с Надеждой разговору. Муж уважает трудолюбивую и самостоятельную старуху, хотя, бывает, посмеивается над огромными байковыми панталонами с заплатой, которые она регулярно сушит во дворе. При порывах ветра они становятся еще больше – надуваются, готовясь улететь, но две деревянные прищепки крепко их держат. Эти панталоны могли бы стать центральным экспонатом в музее белья советской эпохи.

– Постой пока здесь, не уходи, – просит она и вперевалку торопится к дому.

Сейчас принесет очередной подарок. Я давно не отказываюсь от ее огурцов, корнеплодов и ягод, хотя мы покупаем все на ближайшем рынке.

На этот раз соседка возвращается с яблоками:

– На-ка, разговейся!

Принимая подарок, я вдруг понимаю, что это уже было: старушечья рука с красным яблоком и «разговейся». Когда, где? – воспоминание шевелится, но не оживает во мне.

– Однажды приедем, а Хоп энд Глори не увидим, – с грустью говорит муж, надкусывая яблоко. (Между собой мы зовем Надежду Григорьевну Хоп энд Глори – ему не под силу запомнить ее имя.)

Я знаю, как это будет. Одичавший соседский сад сразу бросится в глаза. На двери дома знаком беды будет белеть бумажка, и окно на верхнем этаже будет разбито – занавеска вынесется сквозняком наружу, как белый флаг. Один за другим брошенные предметы расскажут нам, что хозяйка ушла навсегда...

Августовская ночь наступает быстро, но мы не спешим в дом. Полюбили сидеть на улице, под огромным звездным небом, топить деревяшками садовую печку и наблюдать, как из раскаленной коротенькой трубы вылетают красные мушки. Тишина в лишенной электричества деревне первобытная, даже пугающая, с природой слиться несложно. Лишь где-то далеко полаивает заскучавшая собака – в отличие от вышколенных иностранных, собаки здешние разговорчивы.

– Полюшко-поле... – тихо поет муж. Любит он эту песню, музыкальной английской натурой чувствует ее совершенство. – Напомни, про что там.

– Ну, молодые бойцы скачут по полю, красуются перед девушками.

Он задумчиво закрывает печную заслонку:

– Знаешь, о чем мечтаю? Встретить когда-нибудь Рождество здесь.

– Угу. Одну из елок нарядим, они к этому времени подрастут.

– И чтобы огонь был в камине, а на улице много снега. Хорошо!

Он войдет с мороза, обметет валенки. Пар в прихожей, румянец на щеках, и из кухни пахнёт блинами, которые я пеку. Картинка эта давно имеется в моих мечтах.

Раздается звук колокола. Он идет из центра деревни, где находится церковь с прудом. Мы мечтали обвенчаться в ней, но дальше разговоров дело не пошло. Ее возвел опальный московский боярин, потом разрушила советская власть. Еще недавно церковь выглядела, как сотни других священных руин: без крыши, с изрисованными остатками стен (что не смогли растащить дачники), мокрым кострищем и разбитыми бутылками перед самым амвоном. Возле кострища грустила одинокая фигура. То был ангел – ведь они стоят у каждого храма, даже разрушенного.

За несколько лет все восстановили, покрыли церковные купола новенькой медью, привели в порядок старинное кладбище, повесили новый колокол.

– Как долго звонит...

– Праздник, наверное.

Господи, спохватываюсь я, и в мою память мощно врывается запах красных яблок, лампадного масла. Я, маленькая, стою в бабушкиной комнате. Бабушка только что пришла с праздничной службы: «Вот и Спас, шубу припас. Теперь холодать начнет, погода на осень поворачивает. Разговейся-ка освященным».

Незатейливый звук деревенского колокола несется над старыми избушками, над особняками новых русских, долетает до окраины грибного леса, становится глухим, пока окончательно не тонет в черных еловых макушках. Он не сливается с перезвонами других церквей – их просто нет в нашей глухомани.

Но я знаю, что все звенит и вибрирует дальше к югу: в Калуге, где прослужил двадцать пять лет солдатом мой прапрадед, в Боровске, где родилась прабабка, и в почти проглоченной Обнинском деревне Белкино, где провела детство бабушка. Неудивительно, что моя душа отдыхает здесь, набираясь сил.

Потерев плечи и руки, я придвигаюсь к садовой печке. Вот и Спас, шубу припас... Скоро осень.