Вардван Варжапетян
|
|
Михаил Барг – корифей исторической науки. Фото с сайта www.igh.ru |
Вот очередные истории.
***
Барг Михаил Абрамович (1915–1991) – историк, доктор исторических наук, профессор МГПИ. Честно говоря, встреча у нас с замечательным историком произошла всего одна – к моему (и, как выяснилось, не только моему) сожалению.
Мой друг Саша Степаненко после армии поступил в пединститут. Я иногда заходил к нему, бывало, слушал лекции, мне интересные. Саша много рассказывал о Барге и Виргинском – оба корифеи.
Однажды мне повезло услышать Барга – он рассказывал про Возрождение. И правда, корифей! Слушал бы его без конца.
Вдруг по какому-то поводу вопрос аудитории:
– Кто читал Джамбаттиста Вико?
Никто.
– Что, никто?!
Тогда я поднял руку.
– Я читал.
– Уже похвально. И что же?
– «Основания новой науки об общей природе наций». Возможно, я ошибаюсь, но этот труд заложил основы историзма в истории. Вико делит историю на три эпохи: божественную, героическую, человеческую.
Через несколько занятий профессор спросил:
– А где бородатый студент, который читал Вико?
Мой друг ответил:
– Михаил Абрамович, а бородатый не студент, он грузчик.
– Очень жаль.
Прошло много лет, целая эпоха. Давно я не грузчик. Но это барговское «жаль» мне дорого, как будто Михаил Абрамович наградил меня каким-то знаком отличия. А книгу Вико я прочитал в Шадринске, в библиотеке, когда служил там в армии, нечаянно попалась на глаза.
***
|
|
Владимир Венжер – знаток экономики сельского хозяйства. Фото РИА Новости |
28 марта 1980-го в Центральном доме литераторов проходил вечер, посвященный памяти Валентина Овечкина (знаменитого автора «Районных будней»). Там были и Стреляный, и Тендряков, и Венжер. Мы вместе шли из ЦДЛ к Садовому кольцу. Я задал Венжеру вопрос, на который сам не мог ответить: почему урожаи в колхозах выше, чем в совхозах, хотя у них техники и удобрений меньше, чем в совхозах?
– Ответ простой: в колхозе управление демократическое, а в совхозе – бюрократическое.
Тогда же Венжер рассказал, как Овечкин и Хрущев встретились в Кремлевском дворце съездов, где была встреча партийных вождей с мастерами культуры. Заседание закончилось. Хрущев встал у дверей, и все ему кланялись. Овечкин ждал, пока Никита Сергеевич уйдет. А тот ждал, когда подойдет Овечкин. Уже все ушли, остались Хрущев и Овечкин. Стоят друг против друга, набычились. Не дождался Хрущев поклона от Овечкина.
Владимир Тендряков был на той встрече и эту мизансцену видел сам.
– Я ему утром позвонил: «Валя, ты с ума сошел? Такие представления устраиваешь!» А он: «Не знаешь и не лезь. Ты знаешь, сколько писем я послал Никите? Про то, что всю страну засеял кукурузой, про всякие головотяпства? Сначала пытался вежливо объяснить, как по-умному хозяйствовать надо. Потом стал материть его, думал хоть так пронять. А он мне ни на одно письмо не ответил».
А вскоре Овечкин выстрелил себе в голову из ружья. Выжил, но глаза лишился, искалечил себя.
Такой вот получился вечер памяти Овечкина. И мне пришло в голову (я работал тогда в «Литературной учебе»): пусть редакция учредит премию имени Валентина Овечкина за лучший очерк о Нечернозе мье. Меня поддержали. А в жюри вошли те, кого я здесь вспомнил: Владимир Венжер, Владимир Тендряков, Анатолий Стреляный и первый секретарь Луховицкого райкома партии Владимир Гусев – он нашел деньги на премию и вообще оказался хорошим мужиком. А деньги те – не на бумаге, а настоящие дензнаки – Гусев уговорил выделить председателя колхоза Михаила Полякова; пришлось тому раскошелиться. Такая получилась история, а началась с профессора Венжера.
***
|
|
Иван Петровский – математик, академик, ректор МГУ. Фото с сайта www.letopis.msu.ru |
Проректор Мохов встал на моем пути как Берлинская стена: если хотите учиться у нас, то курсом ниже, то есть я оказался бы второгодником. А с какой стати? Учился я хорошо, а преподаватели, как потом я убедился, в Уральском госуниверситете были куда лучше и требовательнее, чем в МГУ. Оставалась последняя инстанция – ректор. Но ректор в старом здании на Моховой бывал редко. Мне повезло. Пришел в ректорат, секретарша передала мне мое прошение с отказом Мохова, и вдруг из ректорского кабинета вышел Петровский: одна рука уже в рукаве пальто, вторая нацелилась на секретаршу: «Есть ко мне кто-нибудь?»
– Я!
– Прошу.
Кабинет скромный, на столе ни бумажки.
Зазвонил телефон, ректор сразу взял трубку:
– Петровский.
Не спрашивая, кто да что, выслушал и коротко:
– Нет. Не могу.
Потом мне:
– Что у вас?
Я объяснил: никак не могу перевестись. Показал зачетку.
Академик полистал, довольно хмыкнул.
– По-моему, вполне приличные оценки. Давайте так сделаем… Вы напишите заявление… Прямо сейчас, вот ручка, бумага… Знаю я их… Пишите на мое имя – академику Петровскому И.Г. от такого-то… Вот... Хорошо. А я наложу резолюцию: «Оформить перевод».
Я был счастлив. Не только потому, что все так неожиданно и счастливо закончилось, но от удивительной простоты, с какой эта глупая история, казавшаяся необыкновенно сложной, была решена. Еще почему-то вспомнил, как в 1954-м нас, шестиклассников, погнали в Колонный зал прощаться с душегубом А.Я. Вышинским. Не помню, какую должность занимал тогда мертвец… А в 1927-м он был ректором МГУ. Теперь (с 1992-го) – математик В.А. Садовничий. Как хорошо, что между Вышинским и Садовничим был Петровский.
комментарии(0)