0
1648
Газета Факты, события Печатная версия

20.12.2007

После Распутина уже никто не страшен

Тэги: варламов, распутин

Алексей Николаевич Варламов родился в Москве в 1963 году. В 1985-м окончил филологический факультет Московского государственного университета. Читал лекции о русской литературе в университетах Европы и США. Доктор филологических наук, профессор МГУ. Как прозаик дебютировал в 1987 году. Первую книгу «Дом в Остожье» выпустил в 1990-м. Печатался в толстых литературных журналах. Автор книг «Здравствуй, князь!», «Ночь славянских фильмов», «Затонувший ковчег», «11 сентября», «Рождение». Постоянный автор серии «Жизнь замечательных людей». Лауреат премии Антибукер (1995), журнала «Октябрь» (1995, 1997), премии Александра Солженицына (2006), Национальной литературной премии «Большая книга» (2007).

«Серебро» Алексея Варламова на последней «Большой книге» (писатель стал лауреатом второй премии за биографию «Алексей Толстой» из серии «ЖЗЛ») стало неожиданностью не только для «простых» читателей, но и профессиональных критиков. Мало кто предполагал, что «жэзээловская» биография вновь поднимется до лауреатских высот, почти повторив прошлогоднюю победу быковского «Пастернака». Хотя можно усмотреть в этом некую тенденцию: жанр non-fiction сегодня востребован.

– Алексей, с чем, по-вашему, связан нынешний успех non-fiction? Может быть, с отсутствием достойного «худлита»?

– Я бы сказал так: в стремлении писателей создавать биографии, а читателей – эти книги покупать сказывается тоска по большому стилю. Это понятие, которым была жива наша литература на протяжении десятилетий как до революции, так и после, ныне в художественной прозе практически утрачено. Романов много, много вообще интересной, яркой прозы, но она, за редким исключением, апеллирует в большей степени к частностям, мелочам, подробностям. А в биографии есть судьба. Некий код судьбы. Если автору удается его извлечь и разгадать, книга состоялась. С высокой долей уверенности можно предположить, что вслед за тем, как будет восстановлено понятие большого стиля в той области прозы, которую принято называть привычным словом «нон-фикшн», большой стиль вернется и в «фикшн». И это будет не фикция, а подлинная русская литература, способная ответить тем вызовам, которые бросает нам время. Большой стиль вернет читателя к книге, а писателя к жизни. В том числе к общественной жизни, где писательского слова очень остро не хватает.

– Вы согласны, что авторы биографий замечательных людей несут большую ответственность перед читателями: ведь после прочтения «Пришвина», «Алексея Толстого» и т.д. люди во многом смотрят на этих писателей глазами Алексея Варламова?

– Писатель ответственен за свое слово независимо от жанра. Это иллюзия думать, что можно сочинять что угодно и ни за что не отвечать. Да, в документальной прозе, которая имеет отношение к реальным человеческим судьбам, авторская ответственность очевиднее, но очевидность принципиально ничего не меняет. Врать, фальшивить стыдно везде. Что же касается читателей, которые смотрят на героев глазами их автора, я с этим никак не соглашусь. По крайней мере это не входит в мое намерение и, если подобное происходит, то я вынужден признать свое поражение. Я не пишу, перефразируя Цветаеву, моего Пришвина, моего Александра Грина или моего Алексея Толстого (Цветаева могла себе позволить: она – гений и написала, конечно же, не о Пушкине, но о себе). Я рассказываю читателю историю чужой жизни так, чтобы она перестала быть для него чужой, как перестала она быть чужой для меня, и если говорить об идеале, стремлюсь к тому, чтобы мои герои сами рассказали на страницах книги о себе и услышали то, что думали о них, писали о них, врали, сочиняли в дневниках, мемуарах, письмах их современники и потомки. Мои книги не монологи. Они диалогичны, полифоничны, и поэтому вдумчивый читатель будет воспринимать их героев не плоско, не с одной точки, а так, как если бы он глядел на сцену отовсюду: и из партера, и с галерки, и из-за кулис, и из суфлерской будки. Мое дело лишь ничего не упустить и расставить как можно больше камер. Это можно было бы назвать беспристрастностью, но в действительности я слишком пристрастен и таким образом с собственной пристрастностью воюю.

– Насколько, по-вашему, допустим в биографическом жанре элемент художественности?

– Смотря что под этим подразумевать. Если художественность – синоним беллетризации, фраза типа: «Утро выдалось свежее. Толстой подошел к окну и подумал┘» – недопустима, потому что я не знаю, каким было утро и подходил ли Толстой к окну. А если видеть в этих книгах образ героя, времени, истории, страны, то элемент художественности присутствует в любом случае, хочет того автор или нет. Идеальными с точки зрения биографического жанра для меня являются книги Ходасевича о Державине и Бориса Зайцева о Жуковском, Тургеневе и Чехове. Кто скажет, что они нехудожественны?

– Менялось ли ваше отношение к персонажам по мере написания их биографий?

– Да, конечно. И это, пожалуй, самое интересное в моей работе. Ведь я не служу профессиональным пришвиноведом, гриноведом, алексейтолстововедом и так далее. Приступая к книге, я знаю о своем герое примерно столько же, сколько знает средний образованный человек. Ну, когда-то читал в детстве «Алые паруса» и «Кладовую солнца», в отрочестве – «Петра Первого», возмужав – «Хождение по мукам», а став отцом – сказку про Буратино или «Лисичкин хлеб» своему сыну. Вот и все. Я начинаю фактически с нуля и погружаюсь в мир неведомой мне жизни, открываю для себя неизвестные мне прежде факты: например, как родился Алексей Толстой, как получил только в 15-летнем возрасте фамилию и узнал, кто его отец, какую рану это оставило в его жизни (детство и детская рана вообще в этом смысле важнейший элемент любой писательской судьбы), какие сложные, прихотливые были у него отношения с людьми Серебряного века, с кем дружил и враждовал, в каких скандалах был замечен, как относился к революции, большевикам, какие причины вынудили его уехать в эмиграцию, а какие – вернуться. И привычная схема, уже устоявшийся взгляд на приспособленца, конъюнктурщика меняется, углубляется, вскрываются поразительные вещи – это очень интересная работа. Или Пришвин с его сложнейшим отношением к народу, к мужикам, большевикам, с его логикой приятия советского строя, для меня пускай неприемлемой, но им-то выстраданной, – как это далеко от того, что я знал о нем изначально. Или Грин с его революционным прошлым, с несостоявшейся судьбой террориста-смертника, к чему готовили его эсеры и что позволило ему ощутить себя на границе жизни и смерти и именно поэтому стать писателем. Вот на каком опыте были замешены и какой ценой оплачены и «Алые паруса», и «Крысолов», и «Дорога никуда». Тут надо еще одно очень важное обстоятельство обговорить. Я не совершаю научных открытий, на них не претендую, и вряд ли специалисты узнают из моих книг что-то принципиально новое. Более того, я пользуюсь их изысканиями, архивными находками и поэтому считаю своим долгом снабжать все многочисленные цитаты (а есть у меня такой грех: люблю обильно цитировать документы, потому что это интересно и своими словами документ все равно не перескажешь) сносками, хотя никто этого от меня не требует и это отнимает много времени. Но в моем, условно говоря, дилетантстве есть некий, как мне кажется, плюс: то, что отобрал для себя я, то, что стало интересно мне, должно быть интересно и читателю и, работая, я ощущаю себя и автором, и читателем своей книги одновременно.

– Вашими героями всегда были писатели – за исключением Григория Распутина. С чем это связано? И о ком будет следующая книга?

– Жизнь писателя мне особенно важна, потому тут присутствуют очень сложные отношения человека со своим даром и своего рода контракт с судьбой. Тебе что-то дается и что-то навсегда отнимается. Причем в каждом конкретном случае это свой договор и исследовать все его параграфы и примечания крайне важно. Особенно интересным мне представлялось это сделать в случае с моим нынешним героем – Михаилом Булгаковым. В его биографии шаг судьбы ощущается особенно волнительно и остро. История писателя, которому вместо жизни была дана, вменена судьба и который прекрасно это понимал, всячески этому сопротивлялся, отстаивая право на жизнь, но победить судьбу, изменить свой дар и своему дару так и не смог, как ни старался. И вот к вопросу об отношении автора к своим персонажам. Именно Михаила Булгакова при всех его недостатках я полюбил как человека, проникся его трагедией, а его жизнь, несомненно, была трагедией в исконном, античном смысле этого слова – особенно. Ужасно грустная и несправедливая с человеческой точки зрения история. И даже в несметной посмертной славе Булгакова есть нечто оскорбительное по отношению к его жизни.

– Есть ли такие исторические персонажи, писать о которых вы не стали бы ни при каких обстоятельствах?

– Написав о Григории Распутине, кого еще можно убояться?

– Пишете ли сейчас художественную прозу или Варламов-биограф не оставляет сил и времени Варламову-прозаику?

– Ох, это больной вопрос. Конечно «ЖЗЛ» отнимает у меня много (но много и дает!). Но я пишу и собственно прозу. Вот как раз сейчас готовлю книгу, куда войдут и новые, и старые вещи. А вообще так скажу: не было бы Варламова-прозаика, не было бы и биографа.

– Как относитесь к литературно-премиальному процессу – спокойно или с азартом? Насколько значимо для вас получение или неполучение премий и какая из ваших наград для вас самая значимая?

– Я был бы большим лицемером, если бы стал говорить, что премии оставляют меня равнодушным и их получение ничего не значит. Но так случилось, что до «Большой книги» я никогда не числился ни в каких «шорт-листах» и не испытывал знакомого многим моим собратьям предпремиального томления. Мой Антибукер в 1995-м был первый в истории этой недолго просуществовавшей премии, он свалился как снег на голову. Премия Александра Солженицына в 2006 году, которую я считаю самой дорогой, самой сокровенной в своей жизни, также не предусматривает предварительного публичного обсуждения, и только с «Большой книгой» я вкусил все прелести ожидания до самого последнего мгновения.

– Можете ли назвать десятку или хотя бы тройку «больших книг» – больших лично для вас?

– Если говорить о книгах вообще, то моя тройка – «Капитанская дочка», «Преступление и наказание» и «Белая гвардия». Современные книги – все написанное Борисом Екимовым (ибо писатель, по большому счету, всю жизнь пишет одну книгу) и Леонидом Бородиным, а из более молодых авторов я особенно отметил бы романы Захара Прилепина «Санькя» и Александра Кузнецова-Тулянина «Язычник». Мне кажется, что как раз у этих авторов есть то, что я называю большим стилем. И еще одно мое совсем новое открытие. Не так давно попался мне роман мало кому известного в столицах петрозаводского автора Виталия Морозова «Так и было». Его книга, поступившая к нам в приемную комиссию Союза российских писателей, поразила меня подлинностью рассказа о судьбе русских людей в ХХ веке, как давно ничего не поражало. Если б это зависело от меня, я бы переиздал этот роман в Москве, выдвинул бы его и на Букера, и на «Большую книгу» – он этого заслуживает. Так что прорыва в русской прозе можно ждать в любой момент и невозможно предсказать, где именно он случится.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Черно-красный ковер

Черно-красный ковер

Владимир Пирожок

К 90-летию молдавского писателя Иона Друцэ

0
459

Другие новости

Загрузка...
24smi.org