0
1771
Газета Идеи и люди Печатная версия

24.11.2006

Идеологические страдания

Дмитрий Фурман

Об авторе: Дмитрий Ефимович Фурман - доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института Европы РАН.

Тэги: демократия, идеология


демократия, идеология Что тот чиновник или политик, что этот: на всех один набор идейных стереотипов.
Фото Артема Житенева (НГ-фото)

Последний всплеск идеологической активности в кругах, близких к президентской администрации, связанный с идеей «суверенной демократии», говорит о росте ощущения властью своей «идеологической недостаточности». И это – совершенно естественно.

В России сложилась определенная социально-политическая система, эта система – относительно стабильна, существует логика действий наших президентов и преемственность этих действий, передача «эстафеты» от президента к обозначенному им преемнику. Но идеологические основания этой системы – довольно смутные. Можно ли вообще говорить о какой-то идеологии нашей власти?

Ни Ельцин, ни Путин сами – не идеологи, не «мыслители». По характеру своей прежней, допрезидентской деятельности они не могли много читать и думать над мировоззренческими проблемами. А когда стали президентами, времени на это совсем не осталось – им надо было постоянно решать конкретные и насущные проблемы управления страной и укрепления своей власти.

В этом они принципиально не отличаются от своих предшественников, которые после Ленина (может быть, отчасти, даже Сталина) над мировоззренческими вопросами задумывались мало. Но между коммунистическими и посткоммунистическими правителями – большая разница. Коммунисты принадлежали к организации, обладавшей догматической идеологией. Над этой идеологией, когда ее создавали «основоположники», они думали очень много. Поэтому позднейшие коммунисты уже могли не думать, а просто верить (более или менее искренне) в придуманное за них Марксом и Лениным. Ельцин и Путин такой организации и такой идеологии не имеют.

Но человек не может не осмыслять каким-то образом своей деятельности, не может вообще не иметь никаких идей. Полный «цинизм», чисто инструментальное отношение к идеям просто невозможны, это – романтическая выдумка.

Если человек – и не создатель идей, и не приверженец какой-то созданной другими идеологии, значит, он черпает идеи «из самой жизни», и его идеи – более или менее «как у всех». Идеи наших президентов, идеология нашей власти – это идеи массового сознания с их значительно большей, чем в идеологических системах, неопределенностью и эклектичностью, несколько модифицированные и структурированные специфической ситуацией, в которой они оказались, – ситуацией людей, олицетворяющих государство и им управляющих.

Идея из воздуха

Исходным моментом в идеологической эволюции нашей власти является провозглашение в 1991 году победившими демократами во главе с Ельциным идеологии демократии и рынка, подразумевающей отказ от прежней коммунистической системы и признание нормой социально-политического строя западных стран. Откуда взялась эта идея, как, например, произошли отказ от коммунизма и обращение в эту новую идеологию лидера демократов Ельцина (Путин прошел через такую же идейную метаморфозу, но он не был тогда публичной фигурой, и его обращение не могло иметь такого значения, как ельцинское)?

Идея эта не зародилась в сознании какого-то российского мыслителя и не развивалась, постепенно овладевая массами. Она взялась «из воздуха», и массовые обращения в нее происходили с удивительной легкостью и простотой. Ельцин, например, еще в 1988 году был ортодоксальным коммунистом, возражавшим против реабилитации Бухарина, а уже в 1989 году стал демократом и антикоммунистом. В его идеологической трансформации были личные и ситуативные моменты (крах партийной карьеры, обида на Горбачева), которые могли ускорить это обращение и придать ему специфическую окраску. Но ничего «особенного» в этом обращении не было.

На вопрос, был ли Ельцин искренним коммунистом, ответить невозможно – не потому, что нет данных, а в силу неопределенности самих понятий искренности и лицемерия. Очень уж искренних коммунистов к тому времени почти не осталось. Коммунистическая идеология превратилась в набор формул, утративших смысл, но необходимых для карьеры. Но когда человек говорил эти формулы, он не думал про себя: «Я говорю всю эту чепуху для денег и карьеры». Это была какая-то зона «полуверы-полулицемерия», в которой вместе с Ельциным пребывали миллионы. И как только стал очевиден кризис коммунизма и произнесение этих формул перестало быть необходимым, эти миллионы от них легко отказались.

Также ничего особенного нет и в том, что отказ от марксизма-ленинизма означал переход именно к идеям демократии и рынка. Других серьезных идей просто не было ни в России, ни в мире в целом. Это в начале XX века существовали десятки разных социальных проектов, и люди должны были как-то размышлять, кто прав – марксисты или народники, и если марксисты, то кто из их многочисленных течений. К 1991 году демократия и рынок стали безусловной нормой не только развитого, но и вообще почти всего мира, и идеологии, предлагавшие какие-то альтернативные социальные проекты, практически исчезли. Правда, у нас существовала еще идеология православного монархизма, и Ельцин вроде бы какое-то время проявлял интерес к обществу «Память». Но это была явно маргинальная и «несерьезная» альтернатива. Для человека, отказавшегося от коммунизма, обращение к идеям демократии было, по сути дела, «автоматическим», ему просто не было куда еще «обращаться».

Как в идейной метаморфозе Ельцина не было ничего оригинального в российском контексте, так в ней не было ничего оригинального и в мировом контексте. Коммунизм развалился везде, и везде – от Праги до Душанбе – бывшие коммунисты примерно в одно время стали говорить, что коммунизм был заблуждением, а правильный путь – путь демократии и рынка. Метаморфоза Ельцина – это вариант метаморфоз Шеварднадзе, Алиева, Снегура, Бразаускаса – перечислять можно до бесконечности.

Столкновение с реальностью

Идеология демократии и рынка победила поразительно легко и быстро. Разумеется, политика Ельцина и демократов встречала сопротивление, и слова «демократия» и «демократы» довольно быстро стали ругательными («дерьмократы»). Но никакой реальной альтернативы никто предложить не мог – ее вообще нет в современной культуре. КПРФ могла возмущаться разрушением СССР, грабительскими реформами и тысячью других вещей, но она не могла быть против свободных выборов, независимого суда и т.д., и даже не могла быть принципиально против рынка. А Жириновский – так просто назвал свою партию либерально-демократической.

Провозглашение демократии было предельно просто. Но реализация ее оказалась предельно сложной. В России, как и в большинстве постсоветских стран, не имевших достаточной культурной основы, демократия не получалась. Зато авторитарная система президентской власти вырастала без особых усилий, сама собой. Идеология и реальность явно не соответствуют друг другу, и это несоответствие с каждым годом становится все больше.

Логически есть две возможности радикального разрешения этой коллизии.

Первая возможность – привести реальность в соответствие с идеологией. То есть просто признать, что мы провозгласили демократию, и это очень правильно, а построить ее не смогли. Но это предполагает совершение действий, не очень ясно каких, но ясно, что противоречащих и естественным интересам власти, и привычкам народа. Кроме того, это – страшный удар по самолюбию и правящей группы, и общества в целом. Это означает признание твоей «недостаточности» и принятие ученической позы перед теми, у кого демократия давно уже получилась, чуть ли не «потерю суверенитета». Поэтому этот вариант можно считать исключенным для власти и – на обозримое время – для общества в целом.

Вторая возможность – наоборот, привести идеологию в соответствие с социальной реальностью, то есть найти открыто недемократическую идеологию. Вообще какие-то мечты о такой идеологии во власти, несомненно, присутствуют. Это видно и в ностальгическом пристрастии к монархической символике, и в относительно случайных высказываниях, вроде заявленного Путиным интереса к Ильину, который когда-то, живя в нацистском Берлине, восхищался гитлеровской «национальной революцией» и примеривал ее к будущей, освобожденной от коммунизма России. (Я совершенно не хочу сказать, что президент тайно симпатизирует фашизму. Ясно, что кто-то положил Путину на стол подборку приемлемых цитат, а неприемлемые, естественно, не клал. Но ясно и то, что тот, кто положил, понимал, что у президента есть неудовлетворенные идеологические потребности и что цитатами из либеральных мыслителей их не удовлетворишь.) Но этим смутным стремлениям к альтернативной идеологии так и суждено остаться стремлениями. Идеологию не создашь на пустом месте. Для создания марксизма-ленинизма нужны были Маркс и Ленин и вся грандиозная предшествующая им мыслительная работа – и во всемирном масштабе, и в России. Ничего похожего нет и не предвидится. Поэтому пути смены идеологии практически тоже нет.

Как мы все знаем по себе, психологическая ситуация конфликта между принятой тобою нормой, изменить которую ты не в силах, и твоим реальным поведением, изменить которое ты тоже не в силах, – очень мучительная. Естественно возникают чувство «неполноценности», которое ты должен как-то подавить и компенсировать, ощущение тревоги, раздражение на тех, у кого таких конфликтов нет и кто соответствует норме. Все это есть и в нашей массовой психологии, и в психологии нашей власти, и в нашем поведении во внешней политике. Это проявляется в периодических вспышках всяких фобий, антиамериканских, антиукраинских, антиприбалтийских и прочих чувств как на массовом уровне, так и в высказываниях и действиях власти.

Мысль, которая рождается в ситуации, когда логичные решения проблемы неприемлемы, не может быть логической и последовательной, и ей остается очень немного путей – и очень сомнительных.

Можно попытаться просто снизить значение проблемы демократии, переключив внимание на что-то другое и компенсируя ощущение недостаточности в этом аспекте другими реальными или мнимыми достижениями. Да, демократии нет, но это не так уж и важно. Зато мы удвоим ВВП. Или же – зато у нас великие духовные традиции. Зато мы в 1613 году победили поляков, а в 1945-м – немцев. И т.д. Но ясно, что это – не решение проблемы.

Можно попытаться неприятную реальность отрицать. У нас – самая настоящая демократия. У нас – совершенно свободные выборы, полное разделение властей и т.д. Просто так получается, что оппозиция никогда не могла прийти к власти (уж больно плохая), а президент у нас – уж очень хороший и всеми любимый. Эту стратегию можно дополнить обвинениями в предвзятости демократических стран, сомневающихся в нашей демократии или даже ее отрицающих. «Учитель ко мне придирается, у него любимчики, а меня он почему-то невзлюбил, вообще он русских не любит». Кроме того, можно попытаться всячески принизить чужие успехи и преувеличить чужие неудачи в построении демократии (в Прибалтике устраивают марши бывших фашистов, на Украине Майдан был организован на деньги не то олигархов, не то Запада, а такой демократии, как в Ираке, нам, ясное дело, не нужно).

Третий вариант – наиболее реалистичный. Да, у нас много несовершенства, но в западных странах демократия тоже создавалась веками. Когда-нибудь и мы придем к совершенной демократии. Это рассуждение – приемлемо, если говорить о российском обществе в целом и брать временной отрезок от Петра Первого до неизвестного будущего. Российское общество действительно проделало колоссальный путь, который в конечном счете ведет к демократии. Но рассуждение это абсолютно не приложимо к нашей государственной организации на постсоветском отрезке времени, поскольку она явно не эволюционирует в направлении демократии. Кроме того, этот ход мысли не снимает ощущения нашей недостаточности (может быть, и правда, что ты тоже сможешь сдать экзамен, но другие-то все уже давно сдали) и проблемы «ученичества», отношения к «учителям» и «успешным ученикам».

Собственно, этими вариантами исчерпываются все идеологические ходы. Все они – естественны и одинаково приходят на ум многим: это очень простые ходы массового сознания.

Они не оригинальны, ибо все они присутствуют у всех стран в схожих ситуациях. Так, можно подобрать буквально десятки цитат из речей Назарбаева, Каримова, Ниязова, Акаева, Алиева, что США к демократии шли 200 лет (идея абсолютно ложная, но у центральноазиатских правителей очень популярная), «так что же они от нас хотят». И я уверен, что, если бы у Саддама Хусейна спросили, какой у него строй, он бы ответил – конечно, демократия, но очень суверенная. А Ниязов именно так и отвечает, у него даже есть свой Институт прав человека.

И как все эти рассуждения – примитивны, так они все – недостаточны, противоречат фактам и логике. Проблема нахождения идеологического обоснования и оправдания нашему теперешнему строю неразрешима. Строй – внутренне противоречив, и его противоречия неустранимы. Идейный фундамент его – непрочен.

Неизбежность нормы

В схожей ситуации, когда демократия провозглашена, но жить при ней не получается, находилось и находится громадное число стран. И все они мучились примерно теми же идейными проблемами. И постепенно, проходя через разнообразные кризисы, все большее число стран к демократии переходит. Пройдя через какие-то будущие кризисы, перейдем к ней и мы. Когда-нибудь русские люди все-таки начнут реально выбирать свою власть, им это понравится, и они к этому привыкнут.

Тогда реальность будет приведена в соответствие с нормой, и все возникающие из их несоответствия друг другу проблемы отпадут. Когда норма претворена в жизнь, о ней можно уже забыть и не думать. Ученик, которому никак не удается овладеть нормой грамотного письма, может выдумывать всякие оправдания и строить разные идеологии, объясняющие и оправдывающие его безграмотность. Но когда он этой нормой овладел, когда экзамен уже позади, он перестает об этом думать. Он просто, когда ему нужно, пишет. А думает о чем-то другом, более важном и интересном.

Как в нашей институциональной, социальной эволюции, так и в нашей идейной эволюции нет ничего особенно оригинального. Это модификация схемы, повторявшейся в разных странах едва ли не сотню раз.

Как очень большое число стран, мы мучаемся, потому что не можем жить так, как сами считаем нормальным и правильным. Поэтому нам надо что-то изобретать, искать какие-то идеологические ходы, позволяющие сохранить самоуважение. Но эти идеологические ходы – и слабы, и неоригинальны. По-настоящему убедить нас они не могут.

От нормы все равно никуда не уйдешь. И раньше или позже мы к ней придем. А когда придем к норме, мы просто забудем о том, как мучились. В странах, построивших устойчивые демократии, демократия вообще перестает быть идеологической проблемой. Она становится нормальным и привычным образом жизни. Люди просто перестают о ней думать. Когда-нибудь перестанем и мы.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Сто лет без царя

Сто лет без царя

Андрей Зубов

Монархия может послужить России в строительстве демократической государственности

0
1837
После капитализма  и коммунизма – социогуманизм

После капитализма и коммунизма – социогуманизм

Игорь Гундаров

Основные черты новой общественно-экономической формации

0
2598
Станет ли Москва младшим братом Пекина

Станет ли Москва младшим братом Пекина

Александр Храмчихин

Какое место в «единой судьбе человечества» готовят России лидеры Поднебесной

0
6671
К чему ведет избыточная сплоченность масс в мирное время

К чему ведет избыточная сплоченность масс в мирное время

Руслан Гринберг

Подавление СМИ превратился сегодня в своего рода мировой тренд

0
3798

Другие новости

Загрузка...
24smi.org