Михаил Аким
Всемирный экономический форум рисует картину сложного, турбулентного и многополярного энергетического будущего. Фото Reuters
На фоне заснеженных швейцарских Альп в январе 2026 года разыгралась нешуточная баталия, итоги которой определят траекторию глобальной экономики на десятилетия вперед. Кэти Вуд, инвестор и основательница инвестиционной компании ARK Invest, одной из самых быстрорастущих и эффективных в мире, охарактеризовала Давос-2026 следующими словами: «За шампанским и панельными дискуссиями скрывался настоящий страх. И я говорю не об обычных соболезнованиях по поводу неравенства или экологических проблем. Я говорю об экзистенциальном ужасе по поводу краха институциональной структуры, которая управляла глобальными финансами на протяжении 75 лет».
Всемирный экономический форум (ВЭФ), традиционная площадка для выработки консенсуса, на этот раз стал эпицентром фундаментального раскола в мировой энергетике. Под темой «Дух диалога» собрались более 60 глав государств, но именно энергетика стала лакмусовой бумажкой, обнажившей глубокие геополитические и идеологические трещины. Старые союзы дали трещину, а привычные парадигмы рассыпались под напором новых реальностей. Это был форум контрастов: между стремлением к углеродной нейтральности и ренессансом ископаемого топлива, между глобальным сотрудничеством и усиливающимся протекционизмом, между триллионными инвестициями в будущее и отчаянными попытками сохранить статус-кво. Энергетика перестала быть лишь отраслью экономики – она превратилась в геополитическое оружие и арену борьбы за технологическое превосходство.
Центральной энергетической сессией форума стала дискуссия «Энергетика: Великий дефицит финансирования». Ее ключевой тезис звучал как приговор: развивающиеся экономики, на которые приходится более 90% мирового роста спроса на энергию, нуждаются приблизительно в триллионе долларов ежегодных инвестиций климатического финансирования, в частности в чистую энергетику до 2030 года. Суровая же реальность такова, что в 2023 году они получили лишь 36 млрд долл. Этот 28-кратный разрыв – не просто статистическая аномалия, а свидетельство системного кризиса, ставящего под вопрос достижение глобальных климатических целей и устойчивый рост половины мира. Дискуссии показали, что мир подошел к переломному моменту: технологии существуют, спрос растет, но механизмы финансирования остаются непропорциональными поставленным задачам. Одно дело «спрос», другое дело «платежеспособный спрос». Об этом очень часто забывают, рисуя розовые перспективы будущего. Капитал течет туда, где есть хоть краткосрочная, но стабильность, а не туда, где формируется будущее, определяющее энергоснабжение большой части планеты. Этот финансовый разрыв стал фоном, на котором развернулись все остальные энергетические баталии Давоса.
Согласно оценке инвестора и финансиста Рэя Далио, геополитическая напряженность перерастает в «войны капитала», где долг, валюты и торговля используются в качестве оружия, ограничивая поток капитала. Денежно-кредитный кризис усугубляется, мир переживает крах денежно-кредитной системы из-за высокого уровня задолженности низкого качества, при этом центральные банки диверсифицируют свои инвестиции в такие активы, как золото. Это значительно влияет на снижение доступности кредитов для финансирования реальных секторов экономики, в том числе энергетики. Поскольку процентные ставки по долгам стремительно растут, для развития реальной экономики становится доступно меньше капитала, а это может усугубить «войны капитала», что дополнительно ограничит финансирование.
Идеологический фронт
Именно на фоне этого финансового тупика прозвучало самое резкое и поляризующее заявление форума. Выступление президента США Дональда Трампа сродни идеологической декларации войны против сложившегося зеленого консенсуса. Его тезисы – отказ от «зеленого нового обмана», призыв не закрывать, а открывать новые электростанции на ископаемом топливе и даже демонтировать ветряные турбины – повисли в воздухе ледяным вызовом. Трамп обвинил политику возобновляемых источников энергии (ВИЭ) в росте цен для потребителей.
Ответ «прогрессивного» мирового сообщества был быстрым и жестким. Комиссар ЕС по климату Вопке Хукстра парировал, что ЕС придерживается «принципиально иной точки зрения». Еще более показательной была реакция бизнеса. Эндрю Форрест, основатель Fortescue, также известный своими инвестициями в ВИЭ и зеленый водород, заявил, что «возобновляемая энергетика поедает ископаемое топливо на завтрак», прямо обратившись к американским коллегам с призывом не следовать ретроградному курсу.
США стали рассматривать энергию как рычаг геополитического влияния, делая ставку на рыночную мощь и изобилие собственных ресурсов. Европа же, пережившая шок зависимости, заговорила на языке энергетического суверенитета. Председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен прямо заявила, что геополитические потрясения должны быть использованы для построения «новой формы европейской независимости». Ее акцент на энергобезопасности, атомной энергии и собственных возобновляемых источниках был сигналом: автономия – это не мечта, а прямой ответ на растущее недоверие к надежности поставок, в частности к трансатлантическому энергетическому партнерству. Однако и для этой трансформации нужны «money, money, money».
Это идеологическое противостояние обнажило более глубокий, структурный разлом: фундаментальное противоречие интересов стран-производителей и стран – потребителей углеводородов. Для первых, к которым в новой парадигме относит себя и администрация Трампа, нефть и газ остаются основой бюджетной стабильности и геополитического влияния. Их стратегия – максимально продлить эру ископаемого топлива, продвигая газ как «переходное» топливо и при необходимости инвестируя в технологии улавливания углерода. Звучали мнения, что «зеленая повестка – это протекционизм в новой упаковке, цель которого – обесценить активы поставщиков углеводородов».
Для стран-импортеров, таких как Китай, государства ЕС, Индия или Япония, ВИЭ – это прежде всего вопрос национальной безопасности, инструмент защиты от волатильности мировых цен и средство повышения промышленной конкурентоспособности. Каждый евро, инвестированный в солнце и ветер, представляется им как шаг к энергетической независимости. Справедливости ради можно предположить, однако, что ускоряющийся переход на ВИЭ может привести к определенной зависимости от тех видов сырья, в частности меди, которые требуются для энергоперехода в значительно больших объемах, чем для традиционной энергетики.
Прагматическая повестка
Показательно, что развивающиеся страны, в особенности Индия, представили на форуме не идеологическую, а сугубо прагматическую повестку. Пралад Джоши, министр по новым и возобновляемым источникам энергии Индии, выступая на сессии о финансировании, говорил об энергопереходе как о «факторе роста».
Лично меня больше всего поразили цифры, показатели стоимости электроэнергии, которые привел в своем выступлении Пралад Джоши. В частности, он рассказал о гениально простой схеме установки солнечных панелей для питания насосов, необходимых в сельском хозяйстве для полива. Согласно оценкам министра, стоимость производства поставляемой в дневное время солнечной электроэнергии составляет 3 рупии (примерно 2,5 цента). Таким образом, экономия составляет порядка 5 рупий по сравнению с уровнем, который они раньше вынуждены были тратить. Кроме того, он упоминал о специальной программе субсидирования электроснабжения индийских фермеров, при которой электричество из возобновляемых источников им обходится всего в 1 рупию, остальные 7 рупий субсидировало государство, что является частью комплексной программы развития отраслей. За 75 лет независимости Индии тарифы впервые снижаются. Конечно же, как и полагается министру, он упомянул, что тарифы снижаются благодаря той возобновляемой революции, которую инициировал премьер-министр Моди. Индия достигла впечатляющих 267 ГВт мощности электрогенерации на неископаемых источниках, что составляет 52% от общего энергобаланса, и активно привлекает 300–350 млрд долл. для достижения цели в 500 ГВт к 2030 году. Его модель уникальна: она сочетает масштабные государственные программы вроде установки солнечных панелей на крышах 10 млн домов или обеспечения солнечными панелями для миллионов фермеров с агрессивным привлечением частного капитала.
Пока на глобальных площадках вроде Давоса ведутся теоретические споры о темпах энергоперехода, Индия демонстрирует комплексный подход, воплощенный, например, в масштабной программе PM-KUSUM. Запущенная в 2019 году, эта инициатива напрямую решает три ключевые задачи: декарбонизацию энергетики, повышение доходов сельского населения и укрепление энергетической безопасности аграрного сектора. Цель программы – добавить 34 800 МВт солнечной мощности к марту 2026 года при общей государственной поддержке приблизительно в 4,1–4,15 млрд долл. Ее структура включает три компонента: установку децентрализованных солнечных электростанций на землях фермеров, монтаж автономных солнечных насосов (насосов, работающих от энергии солнца) и «солнезацию» существующих насосов, подключенных к сети, что позволяет аграриям даже продавать излишки энергии. Таким образом, программа не просто меняет источник энергии, а трансформирует фермеров из потребителей в производителей («просьюмеров»), создавая новый источник дохода. Особое внимание уделяется устойчивым практикам внедрения, чтобы, в частности, рост солнечной ирригации не приводил к чрезмерному истощению водных ресурсов. PM-KUSUM – это не абстрактная «стратегия развития», а работающая модель, которая через конкретные механизмы субсидий и технологий «агровольтаики» демонстрирует, как энергетический переход может стать драйвером социально-экономического развития, в частности сельского хозяйства. Индия показала, что для развивающегося мира переход на ВИЭ – это не экологическая жертва, а стратегия экономического развития и повышения глобальной конкурентоспособности.
Новый фронт
Парадоксально, но главным практическим ограничением для всех энергетических амбиций, обсуждавшихся в Давосе, оказалась архаичная инфраструктура. Одно из ключевых открытий Давоса-2026 заключается в том, что стремительное развитие искусственного интеллекта (ИИ) и электромобилизации может не ускорить, а замедлить энергопереход из-за колоссальной нагрузки на сети.
В рамках общего смещения риторики с глобальных амбиций на практическое исполнение, отчетливо проявившегося в Давосе-2026, дискуссии об искусственном интеллекте приобрели новую, двойственную остроту.
Потенциал ИИ для климатических действий огромен и конкретен. Алгоритмы в разы улучшают моделирование и прогнозирование погодных аномалий, помогая готовиться к засухам и наводнениям. Они оптимизируют сложные системы – от городского транспорта и логистики до энергосетей и сельского хозяйства, сокращая выбросы и потребление ресурсов. Как отмечалось в Давосе, экономическая трансформация ускоряется именно благодаря таким технологическим решениям, часто опережая политические процессы. Однако стремительный рост «аппетита» ИИ к энергии и воде грозит перечеркнуть эти выгоды. Ядро проблемы заключается в необходимости создания энергетической инфраструктуры для центров по обработке данных. По данным MIT, обучение и работа генеративных моделей вроде GPT требуют колоссального количества электричества, а один запрос к ChatGPT расходует в пять раз больше энергии, чем простой веб-поиск. Глобальное энергопотребление дата-центров, драйвером роста которых является ИИ, как ожидается, достигнет потребления, сравнимого с потреблением крупных стран. Еще более насущной, особенно в контексте объявленного на форуме «Года воды» («Blue Davos»), стала проблема водного следа. Для охлаждения серверов используются миллиарды литров воды: средний дата-центр в США потребляет до 416 млн л в год, что эквивалентно потреблению тысячи домохозяйств. При этом до 80% этой воды испаряется. Это создает прямые конфликты с местными сообществами в условиях учащающихся проявлений засухи и конкуренции за водные ресурсы.
Проблема усугубляется географией размещения инфраструктуры обработки данных. Согласно исследованию Rest of World, основанному на анализе климатических данных Copernicus, около 80% мировых дата-центров (почти 7 тыс. из 8808) построены в регионах, чьи климатические условия выходят за оптимальный температурный диапазон для их эксплуатации (18–27 градусов Цельсия). Это означает, что значительная часть мощностей изначально работает в неэффективном режиме, требуя повышенных затрат энергии на охлаждение. Выбор локаций зачастую диктуется не экологической целесообразностью, а экономическими, политическими и сетевыми факторами, включая требования суверенитета данных, что ведет к строительству в жарких регионах, подобных Сингапуру. В результате, как прогнозирует Международное энергетическое агентство (МЭА), стремительный рост спроса на вычисления, связанный с ИИ, создаст дополнительную нагрузку на локальные энергосистемы и водные ресурсы этих территорий.
Дискуссии ясно дали понять: мир вступает в «век электричества», где дата-центры и цифровая экономика становятся главными драйверами спроса. В специальном отчете ВЭФ, представленном на форуме, говорилось, что к 2030 году спрос на электроэнергию только со стороны дата-центров может достичь уровня около 1000 ТВт-ч. Однако, согласно данным исследования MIT, ожидается, что уже к 2026 году потребление электроэнергии центрами обработки данных приблизится к 1050 ТВт-ч (что по потреблению электроэнергии сопоставимо с такими странами, как Япония и Россия).
Для поддержки этого бума требуются ежегодные инвестиции в размере порядка 4 трлн долл. в модернизацию сетей и генерации. Таким образом, гонка за лидерство в ИИ трансформируется в гонку за энергетическими мощностями. Победит не тот, у кого лучшие алгоритмы, а тот, кто сможет обеспечить их самой стабильной и дешевой электроэнергией. Именно в этом контексте в Давосе произошло неожиданное сближение позиций: ядерная энергетика, долгое время бывшая предметом споров, внезапно оказалась в центре консенсуса. И Трамп, и фон дер Ляйен, и представители многих других стран говорили о ней как о ключевом источнике стабильной, безуглеродной базовой нагрузки, необходимой для питания как старых отраслей, так и новых цифровых гигантов.
В Давосе-2026 этот парадокс вышел на уровень стратегических решений. Глава Microsoft Сатья Наделла прямо заявил, что «именно стоимость энергии определит победителя в гонке ИИ». Это утверждение переводит вопрос из экологической плоскости в плоскость экономической конкурентоспособности и национальной безопасности. Ответом стал растущий консенсус вокруг необходимости «базовой» низкоуглеродной генерации. Показательно, что ядерная энергетика, долгое время бывшая предметом споров, получила беспрецедентную поддержку от разных, часто противостоящих друг другу сторон – от администрации Трампа до руководства Еврокомиссии. Одновременно технологические гиганты начали заключать прямые партнерства с поставщиками атомной энергии для питания своих дата-центров. Параллельно развиваются и технологические решения: внедрение замкнутых систем водяного охлаждения, использование очищенных сточных вод и передовое иммерсионное охлаждение, способное сократить потребление воды на 70% и более.
Главный вывод для бизнес-лидеров, вытекающий из давосских дискуссий о влиянии ИИ на энергетический сектор, заключается в том, что эпоха выбора между развитием ИИ и экологическими целями закончилась. Эти две задачи теперь неразделимы. Компании, масштабирующие использование ИИ, должны с первого дня закладывать в свою стратегию принципы устойчивого развития инфраструктуры: приоритет доступа к «чистой» энергии, инвестиции в водосберегающие технологии и прозрачный учет углеродного и водного следов. В противном случае они столкнутся не только с растущими регуляторными и репутационными рисками, но и с прямой угрозой своей операционной эффективности и долгосрочной конкурентоспособности в мире, где энергия и вода становятся критическими ресурсами для цифрового суверенитета.
Новая энергетическая география
Все эти разнонаправленные силы – идеологический раскол, инфраструктурные ограничения, сдвиг в доступности инвестиций – действуют в контексте общей деглобализации и геополитической конфронтации. Энергетические рынки фрагментируются, превращаясь из единой системы в набор изолированных блоков с разными правилами. Энергобезопасность переформатируется: это уже не просто надежность поставок, а устойчивость целых технологических и сырьевых цепочек, контроль над критическими минералами для ВИЭ и батарей.
В этих условиях прагматичные альянсы, отвечающие интересам сторон в данных условиях, становятся новой рабочей моделью, заменяя неповоротливые глобальные институты. Ярким примером стала позиция Канады, представленная премьер-министром Марком Карни. Он позиционировал страну как надежного партнера, «средней державы», предлагающего альтернативу как американскому, так и китайскому доминированию, с акцентом на этичные поставки энергоресурсов и критических минералов.
Все это сигнализирует о рождении новой энергетической географии, где союзы будут формироваться не по идеологическому, а по прагматическому принципу – вокруг конкретных проектов, технологий и цепочек поставок. Возможно, примером тому являются визиты в Китай руководителей европейских стран, и, надо заметить, никто из них не вспоминает о вопросах демократических свобод, несменяемости власти и т.д.
Это странно сочетается с идеологизированной повесткой ряда европейских стран, что, вероятно, негативно влияет на их конкурентоспособность. Кэти Вуд, в частности, указывала на энергетическую зависимость, которая фундаментально ослабила европейскую конкурентоспособность. Германия, которая десятилетиями была двигателем европейского процветания, деиндустриализируется на наших глазах, а ее производственный сектор, на долю которого приходилось примерно 23% ВВП, становится неконкурентоспособным на глобальном уровне. Причиной этому во многом являются затраты на энергию, которые в три-четыре раза выше, чем те, которые платят американские или китайские производители.
Итоги Давоса-2026 рисуют картину сложного, турбулентного и многополярного энергетического будущего. Старая дихотомия «нефть против зелени» уступает место более сложной мозаике, где газ конкурирует с водородом, атомная энергетика ищет новую роль, а благополучие экономик зависит от способности обеспечивать гигаватты для дата-центров. Энергетика окончательно стала игрой «сильных мира сего», где ставки – национальный суверенитет, технологическое лидерство и экономическое выживание в XXI веке. Миру предстоит трудный путь, где триллионные инвестиции и технологические прорывы должны будут преодолеть разрушительную силу геополитического раскола. Как показал Давос, диалог еще возможен, но он все чаще ведется не на языке общих целей, а на языке конкретных интересов, коалиций и холодного расчета.
Автор благодарит Ольгу Александровну Румянцеву за помощь в подготовке материала.
