Екатерина Трифонова
Фото агентства городских новостей "Москва"
Слабослышащие и люди с ограниченными возможностями оказываются пораженными в правах в ходе следственных и судебных процессов. Закон предписывает предоставлять им равные с остальными участниками условия, но реальность иная. Существует дефицит сурдопереводчиков, а те, что имеются, зачастую не владеют юридической лексикой. Не адаптирована под эту категорию обвиняемых и правоохранительная инфраструктура.
Реализация права на защиту, которое гарантировано каждому обвиняемому, для людей, к примеру, с нарушениями слуха превращается в испытание. Одна из причин – это нехватка квалифицированных сурдопереводчиков. Особенно их дефицит ощущается в регионах, но даже когда такие переводчики есть, они часто совсем не разбираются в юридических терминах.
Между тем уголовный процесс требует не бытовой лексики, нужна адекватная интерпретация нюансов и формулировок на русском жестовом языке (РЖЯ). А материалы для слепоглухонемых и вовсе требуют перерывов для их изготовления шрифтом Брайля.
Низкое качество и несвоевременность становятся причиной того, что, например, глухой обвиняемый не улавливает ни смысла вопросов судей, ни процессуальных деталей, фактически лишаясь возможности полноценного участия. При этом СИЗО и залы судов в большинстве своем элементарно не оборудованы для работы с людьми, имеющими нарушения слуха или речи. Кстати, проблемы у людей с ограниченными возможностями начинаются еще на этапе следствия. Скажем, неотложные следственные действия чаще всего проводятся без сурдоперевода, что нередко ведет к искажению показаний и, значит, нарушению прав таких обвиняемых. Отсутствие видеофиксации работы переводчиков во время следствия и суда делает практически невозможным проверить качество их работы, то есть доказывать эти нарушения прав в случае их возникновения. Да и в законе не прописана обязанность правоохранителей уже на стадии задержания гражданина привлекать переводчиков и оплачивать их услуги за счет государства.
Партнер юридического бюро «Исои и Федченков» адвокат Александр Федченков подтвердил «НГ», что слабослышащие не могут полноценно реализовать свое право на защиту из-за дефицита специализированных переводчиков. По его словам, добросовестные защитники, конечно, прилагают усилия, чтобы изначально обеспечить участие такого специалиста, в том числе и для того, чтобы «сохранить конфиденциальность при проведении свиданий с задержанным лицом». На практике сурдопереводчика привлекают либо за счет самого задержанного, либо при его активном содействии. И проблема тут в том, что он приглашает своего знакомого или родственника, который, во-первых, может быть признан заинтересованным лицом, а во-вторых, не допущен к процессу. Дескать, он, может быть, и владеет РЖЯ, но диплома переводчика не имеет.
Еще хуже ситуация для слепоглухонемых граждан, которым материалы дела необходимо предоставить в виде текстов, изложенных шрифтом Брайля. Это требует значительного времени, которого часто нет, трудно проверить и объективность перевода. Да и вообще отыскать нужного специалиста сложно из-за крайне низкой оплаты услуг судебных переводчиков. Федченков считает, что проблему можно решить лишь комплексным подходом: создать систему подготовки и распределения переводчиков РЖЯ, закрепить в законе правила назначения для них денежных выплат. К примеру, для тех, кто работает в профильных НКО. Все это, по его мнению, существенно снизит остроту проблемы.
Управляющий партнер московского адвокатского бюро «Соколов, Трусов и Партнеры» Федор Трусов сказал «НГ», что формально закон действительно гарантирует слабослышащему обвиняемому участие переводчика за счет государства. Но на практике возникают проблемы не только с качеством и своевременностью переводов, но и с нехваткой специалистов даже в крупных городах. В регионах положение еще тяжелее. При этом как из-за неумения переводчиков, так и в связи с высоким темпом процесса их работа в ходе судебных заседаний начинается уже после первоначальных объяснений судьи. Однако тогда получается, что право на защиту становится во многом зависимым от навыков конкретного человека, то есть оно уже не гарантировано системой.
Похожие трудности, по словам Трусова, испытывают и другие обвиняемые с инвалидностью. Формальные гарантии как бы существуют, но инфраструктура и организационные решения часто не позволяют полноценно участвовать в следственных и судебных действиях. «Так что гуманизация здесь ограничивается не столько правовыми нормами, сколько невысоким уровнем обеспечения реальных условий», – пояснил он. Если же обвиняемый содержится в СИЗО, то ситуация еще хуже. Теоретически изолятор может располагать своим сурдопереводчиком, но можно ли тогда говорить о соблюдении адвокатской тайны? В результате, подчеркнул Трусов, адвокат нередко вынужден прибегать к письменному общению с подзащитным, что не заменит полноценной устной консультации. Юридическая позиция, нюансы показаний, оценка рисков – все это требует живого диалога.
Зампредседателя московской коллегии адвокатов «Центрюрсервис» Илья Прокофьев напомнил «НГ», что положение подозреваемых и обвиняемых, которые содержатся под стражей, и так непростое, но оно крайне осложняется для людей с ограниченными возможностями. Условия в СИЗО для инвалидов просто не подходящие. И хотя такие лица реже других оказываются под стражей, поскольку закон обязывает учитывать состояние здоровья при избрании меры пресечения, однако такие случаи бывают. Далее уже суды, подчеркнул адвокат, тоже обязаны предоставить каждому человеку возможность защищать свои права законными способами и обеспечить непосредственное участие в заседании. Но любое общение подсудимого с судом не напрямую, а через переводчика создает риск взаимного недопонимания. В случаях же сурдо- или письменных переводов, которые объективно отстают от хода процесса, даже нет гарантий того, что обвиняемый полноценно осознает происходящее.
Адвокат Александр Караваев пояснил «НГ», что трудности перевода для слабослышащих в какой-то степени те же, что и с переводом в судах с других языков. Это, например, и низкая оплата переводчиков, и не самая высокая их квалификация. «По одному из дел, в которых я участвовал, переводчики прогоняли огромные объемы обвинительного заключения через разные сервисы в интернете – и в результате появлялись слова, которых в принципе нет. И потому суд возвращал дело прокурору. Потом, правда, уже на самих переводчиков было возбуждено уголовное дело», – рассказал он. С другой стороны, заметил Караваев, говоря о низком уровне оплаты труда переводчика, нельзя не упомянуть о том же и в отношении адвокатов по назначению. При этом «невысокие ставки вовсе не снимают ответственности с участников судопроизводства», хотя и свидетельствуют о системных проблемах правосудия.
Он подчеркнул, что в принципе и таких дел в целом крайне мало, так переводчиков для них найти гораздо труднее, чем на какой-то иностранный язык. И тем более это актуально, если дело расследуется в отдаленных местностях. «Но само собой разумеется, что подобное положение вещей создает серьезные трудности для защиты, которая в отношении таких людей сама по себе очень сложная, не складывается привычная коммуникация с доверителями, – сказал «НГ» Караваев.
Как сказал «НГ» управляющий партнер адвокатского бюро AVG Legal Алексей Гавришев, работа со слабослышащими обвиняемыми – это вовсе не экзотика, в практике адвокатов такие люди встречаются регулярно. «Просто их проблемы редко становятся публичными потому, что они не умеют громко заявлять о себе», – заметил он. Формально закон как бы все предусмотрел: «В УПК есть обязанность обеспечить участие переводчика, если лицо не владеет языком судопроизводства или имеет физические ограничения. Для глухих – это сурдопереводчик. Для слепых – это оглашение документов. Для людей с тяжелыми заболеваниями – это возможность участия дистанционно. То есть на бумаге все гуманно».
Однако в реальности все сложнее. Во-первых, сурдопереводчиков объективно мало, особенно в регионах. И далеко не каждый специалист по РЖЯ понимает юридическую лексику: «А уголовный процесс – это не бытовой диалог. Там тонкости формулировок, процессуальные нюансы, термины, от которых зависит судьба человека. Если переводчик неточно передал смысл, то обвиняемый может вообще не понять, в чем его обвиняют». Во-вторых, есть специфика с темпом процесса: «Судьи работают быстро, часто на автомате. Следователь задает вопрос, получает ответ, идет дальше. А человеку с нарушением слуха или речи требуется больше времени на понимание, на формулирование позиции». Однако система, подчеркнул Гавришев, под таковых не подстраивается, что превращает процесс в гонку, где они изначально в проигрыше.
В-третьих, инфраструктура тех же СИЗО, да и многих судов вообще не рассчитаны на людей с инвалидностью. Нет адаптированных камер, специальных средств связи, иногда даже банальной возможности спокойно пообщаться с адвокатом через переводчика. Если же человек немой или слепой, то добавляются многочисленные технические сложности: документы нужно зачитывать, фиксировать реакции, удостоверяться, что он понял. «И это все – только про физические ограничения. Если говорить шире, то под уголовный процесс регулярно попадают люди с тяжелыми хроническими заболеваниями, психическими расстройствами, ограниченной мобильностью. Их положение объективно осложнено. Они быстрее устают, хуже концентрируются, сильнее подвержены давлению. И защитник в таких делах фактически вынужден быть еще и координатором медицинской помощи», – пояснил адвокат.
И тут, по его мнению, «очень многое держится на добросовестности конкретного следователя или судьи: где-то идут навстречу, где-то делают вид, что все нормально». Поэтому отдельной трудностью можно считать доказуемость нарушения прав людей с ограниченными возможностями здоровья. «Если переводчик присутствовал, и подпись стоит, а протокол составлен, то попробуй потом докажи, что человек реально не понимал происходящего. Это почти невозможно», – утверждает Гавришев. Но для гуманизации, уверен он, не нужно изобретать велосипед: «Точно нужны три вещи. Одна из них – это специализированный реестр процессуально обученных сурдопереводчиков и других профильных специалистов, которые понимают специфику уголовного процесса. Вторая – стандарты участия таких обвиняемых: замедленный темп допроса, обязательное разъяснение простым языком, дополнительная фиксация понимания сути обвинения. Третья – все та же инфраструктура внешней среды, подходящие для подобных обвиняемых».
А все это нужно прежде всего для того, чтобы не было сомнений в правовой чистоте приговоров. «Часто ли такие люди оказываются на скамье подсудимых? Не массово, но каждый случай – это тест на зрелость системы. Правосудие измеряется не тем, как оно относится к здоровому человеку, а тем, как обращаются с объективно слабыми. И главный вопрос здесь не в деньгах, они на это у государства есть, вопрос тут в приоритетах. Однако пока соответствующая тема не станет публичной и политически значимой, она будет решаться лишь точечно. Хотя формально проведенное правосудие – это всегда уже не совсем правосудие», – подытожил Гавришев.
