0
1507
Газета Антракт Печатная версия

16.04.2004

«Надеяться всегда»

Тэги: эфрон, москва, цветаева, дневник

Сын Марины Цветаевой, Георгий Эфрон (1925–1944), начал вести дневник 14-летним мальчиком – сразу после приезда с матерью в СССР в июне 1939 г. Его болшевский «Дневник № 1» был взят при обыске вместе с бумагами его сестры, Ариадны Эфрон, при ее аресте 27 августа 1939 г. «Дневник № 2» начинается 4 марта 1940 г. в подмосковном Голицыне, последний из сохранившихся дневников – № 17 – датируется концом августа 1943 г., кануном отъезда Георгия Эфрона из ташкентской эвакуации в Москву. От нескольких месяцев его жизни в Москве до мобилизации в марте 1944 г. никаких дневниковых записей не сохранилось. Он погиб 7 июля 1944 г. в своем первом бою вместе с сотнями рядовых солдат, обеспечивавших наступление Красной армии на I Белорусском фронте. Дневники готовятся к выпуску в издательстве «Вагриус». Мы публикуем некоторые из дневниковых записей, сохраняя авторскую пунктуацию и орфографию.

эфрон, москва, цветаева, дневник Георгий Эфрон. Чистополь, сентябрь 1941 г.

4/III-40

 

Сегодня седьмой день как я лежу. Грипп оказался воспалением легкого, и теперь наверное придется лежать долго. Пока что нет никаких перспектив, кроме одной, всё той же: освобождения папы и Али. Очень хотелось бы летом поехать на море, в Коктебель. Доктор сказал, что общее мое состояние ослаблено. Я думаю, что на море бы я возродился, стал бы сильнее... Но все это пока мечты, самые глупые и зачаточные. Вообще, конечно, все это какая-то каша. Приехал в Союз, поступил в школу с месяцем опоздания из-за провала на экзаменах художественной школы, проучился месяц и две шестидневки. За это время арестовали всю семью Львовых (соседи по даче в Болшеве. – НГ), папу и Алю. Я и мама съехали с опустевшей дачи, и прежде чем переехать в Голицыно, сюда, прохлопотали два с половиной месяца. <...> Наверное завтра приедет Муля (Самуил Гуревич, близкий друг Ариадны Эфрон. – НГ) – я этому очень рад, потому что его посещение внесет изменение в скучной монотонности моего существования. Я все время лежу в кровати, читаю, рисую, ем и сплю. Врач запретил учение, иначе я бы учился: как выдержу весенние испытания? Меня по всей вероятности ожидает приятная перспектива: второгодничать следующий учебный год в седьмом классе. Я большого роста, и так сейчас больше всего класса, а что будет следующий год? Я стараюсь об этом не думать. А чорт со всем! Я в школе хорошо учился, а все остальное – не моя вина, хотя это и слабое утешение. Конечно, главное, самое наиглавнейшее – это дело папы и Али, над которым я ломаю себе голову. <...> Мать говорит, что на лето мы ничего не будем решать, так как наша судьба зависит от судьбы папы и Али. <...> У меня очень много поводов для возмущения и недовольства своей жизнью, но что? Все равно, охи и ахи не помогут ничему и никому. Нужно ждать. Ждать окончания болезни, окончания дела отца и сестры, и не нужно терять терпения. В этом и есть главное.

 

6/III-40

 

Сегодня был Муля. В общем ничего нового, и всё на позициях. Он упорно надеется достать нам с матерью комнату в Москве. Возможно (50%), что достанет. Это будет здорово – близость со всеми, возможность развлечений, театров, лекций, кино, возможность видеться (для меня) с будущими и настоящими «друзьями» и возможность для матери быстро решать свои дела. И я себя в большом городе всегда чувствую, как рыба в воде. Впрочем, зажигаться не нужно – очень возможно (50%), что все эти проекты полетят к чорту. <...> «Дома» – все то же: лежу, читаю (прочел Обломова), рисую (пачку новоиспеченных рисунков отправил с Мулей на просмотр художнику Мифасову), ем, пью и довольно мало думаю, читаю газеты, слушаю «отчеты» матери о разговорах в доме отдыха, куда она ходит есть. <...> Конечно, все дело в том, как кончится дело папы и Али, и пока оно не кончится, все будет идти как-то криво. Я полагаю, что отца и сестру выпустят (отец и сестра – честные люди). <...> Остается одно – ждать. Лежать сейчас, «работать» (учиться), когда выздоровлю, и надеяться всегда.

Вся семья: Сергей Эфрон и Марина Цветаева с детьми Георгием (Муром)и Ариадной. Прага,1925 г.

 

8/III-40

 

Сегодня – новость. Найдена Мулей в Москве комната. 11 метров. В Сокольниках. Впрочем, это кажется не Москва, но туда доходит метро. Не знаю, сколько это – 11 метров, но мне кажется, что это должна быть очень маленькая комната. Впрочем, наплевать, и то хорошо, что нашли. <...> Конечно, будет противно, очень противно, если она окажется очень маленькой, но что же делать, если лучше нельзя найти. К тому же очень приятно иметь постоянное пристанище – «центр», и еще быть в центре по метро в четверть часа! И, кроме того, Москва – это большие преимущества во всех отношениях! Мать сможет решать все свои дела в два счета, раз есть метро и трамваи, я смогу делать визиты знакомым, ходить на лекции, в кино и театр. Не то что здесь: едешь час, в вонючем поезде, ни к кому в Москве не успеешь зайти, потому что торопишься не опоздать на обратный поезд в Голицыно, чтобы не пропустить обеда в доме отдыха. <...> Десятого мать поедет в Москву по издательствам решать свои переводные дела.<...>

 

11/III-40

 

Узнал от матери кое-что о комнате. Мать там была и говорит: «Комната очень маленькая, 2-й этаж, центр. отопление, без ванны, до метро 3 трамвайных остановки – до центра 25 минут. Очень непривлекательные дома – впечатление унылое». Так. Но Муля эту комнату берет. Мать не знает, как мы сможем устроить все наши вещи в такой маленькой комнате. Но мне все равно. Раз Муля говорит, что и это почти невозможно достать, и что это дешево и т.п., то что ж – остается только мириться с судьбой (в форме очень маленькой комнаты). Даже если будет там плохо – наплевать. Что меня очень беспокоит – это как будет себя там чувствовать мать (на кухне, соседи и т.п.), потому что мне всюду хорошо (или средне). Но в общем – рано беспокоиться – переедем мы в Сокольники в июне (когда окончу испытания, если доктор позволит учиться), а до тех пор, по всей вероятности, будем жить здесь, в Голицыно. Я совершенно уверен, что в Коктебель мы не поедем, но, впрочем, чорт его знает как все это закристаллизируется. Мать говорит, что совсем около Сокольников (т.е. около того места, где мы будем жить) есть лес и парк, и что «летом мы будем туда ходить гулять»... Нда...конечно. Потом меня интересует вопрос, в какую школу я пойду – в Сокольническую, или в какую-нибудь московскую. Впрочем, увидим. Сейчас не нужно обо всем этом беспокоиться. Конечно, все это чрезвычайно несладко, но что же делать? Мы сейчас на самом низу волны – может быть, что окажемся скоро наверху этой волны. Такое систематическое чередование бед и неприятностей не может долго еще продолжаться. Я верю, что будут для нас и хорошие времена. Я верю, абсолютно уверен в том, что отец и сестра будут оправданы и освобождены. И это будет началом, как мне думается, нового течения нашей и моей жизни вверх, к чему-нибудь хоть немного похожему на счастие. <...> Когда я начинаю сравнивать вопросы об испытаниях, возможной поездке в Коктебель с вопросом об освобождении отца и сестры, то эти вопросы, только что сильно меня волновавшие, делаются вдруг абсолютно микроскопические.

 

23/III-40

 

<...> Жизнь моя, объективно говоря, не может быть названа плохой (был за границей, ест в доме отдыха, видит культурных людей, ходит в школу), но и не может быть названа хорошей (отец и сестра арестованы, будущее – самое неопределенное, развлечений нет, товарищей и друзей тоже нет). Из всех совокупностей, составляющих жизненную обстановку и самое жизнь, я должен стараться выбрать самые ценные, иными словами, я считаю, что нужно наслаждаться. Наслаждаться прежде всего тем фактом, что я живу на земле и знаю значительнейшую часть того, что на этой земле делается. Наслаждаться тем фактом, что я живу на свободе, не в тюрьме, что мне не угрожает на завтрашнее утро смертная казнь. Наслаждаться тем фактом, что я ничего не совершил такого, за что меня мог бы кто-либо преследовать. Наслаждаться тем фактом, что сегодня, завтра и так в течение некоторого времени я буду есть, пить и не подыхать с голоду. Наслаждаться тем фактом, что я имею дело с культурными и хорошо ко мне настроенными людьми, а не с дураками лупоглазыми, которые ничего не способны понять. Наслаждаться тем фактом, что мне в познании жизни еще пока закрыта одна лишь дверь, которая ведет к обладанию и наслаждению путем женщины, и что бесспорно мне еще предстоит открыть эту дверь и познать небезынтересные минуты и часы. Это важный фактор в укреплении необходимого оптимистического настроения. Наслаждаться уверенностью в том, что для меня еще настанут денечки, когда я перестану быть пятнадцатилетним «взрослым» и смогу говорить наравне со всеми. Очень возможно, что впоследствии, как это нередко бывает, я буду жалеть, и может быть, горько жалеть эти безвозвратные пятнадцать лет, но пока жизнь моя находится в стадии стремления вперед. Я должен наслаждаться каждой минутой моей жизни, чтобы иметь потом, в случае ухудшения жизни моей, о чем вспомнить, а в случае улучшения этой жизни, о чем подумать «свысока».

 

29/III-40

 

Сегодня, 29-го марта 40-го года, я и мать получили новый и громкий удар по кумполу. В чем этот удар заключается? Утром мать вышла на улицу и встретила Серафиму Ивановну (директоршу Дома отдыха), которая сообщила, что теперь мы должны платить в два раза больше, чем раньше. Конечно, мама этого платить никак не может. Тогда Серафима позвонила в Литфонд и там сказали – пусть платит как раньше (т.е. – теперь за одного). Итак, теперь мы будем ходить в Дом отдыха и брать пищу на одного человека и делить между собою. <...> И все, мне смешно: пища на одного человека, брать как воры и не быть там за столом. Мне-то лично наплевать, но каково-то маме! <...>

Мать и сын. Сен-Лоран, 1930-е гг.

 

30/III-40

 

Сегодня мать уехала в Москву. Теперь она каждый день ходит за едой в Дом отдыха. Унизительное положение! Что-то вроде нищенства – нужно сказать спасибо Литфонду. <...>

Все продолжается по-старому: я хожу в школу, мать ходит в Дом отдыха за пищей, происходит оттепель, немцы и англо-французы не двигаются, земля все кружится, как оголтелая.

<...> Я стал гораздо меньше есть, и ничего, чуть ли не вегетарьянские образы мыслей. Еда как-то мне опротивела; даже когда дают один обед на двоих, выходит слишком много на одного. <...>

 

29/IV-40

 

Вчера, 28-го, мать была в Болшеве, с Митькой (Дмитрий Сеземан, лучший друг Георгия Эфрона. – НГ) и двумя представителями НКВД. Очередная – очень приятная – новость (sic): повесился поселившийся на «нашу» дачу начальник милиции. И не повесился, а удавился. Привязал ремень к кровати, в петлю просунул голову и шею, уперся ногами в кровать – и удавился. Хорошенькая дача, нечего сказать! И до нас там был арестован какой-то вредитель, потом вселились семьи Эфрон и Львовы, и всех, кроме двух лиц, арестовали, потом поселились судья и начальник милиции, который скоро удавился. Мать привезла французские книги, сваленные судьей на террасе. Я рад, что она хоть это спасла. <...>

 

6/V-40

 

За эти четыре дня произошло много важного. Мать с Митькой и представителем НКВД 3-го была в Болшеве, забрала оттуда много книг. В общем, нас ограбили. Ничего, кроме книг, нет: ни кастрюль, ни посуды, ничего. <...> Я бы, на месте матери, сумел бы как следует использовать тот факт, что мы обворованы и что у нас фактически нет жилища. Но мать – ужасно непрактичный человек и говорит, что у нее нет времени ни на какие хлопоты в Союзе Писателей (в котором, кстати, она не состоит), так как спешный перевод совершенно не оставляет ей времени. <...>

Вот уже 8 месяцев со дня ареста Али и свыше полгода со дня ареста отца. Все же я твердо убежден в том, что против них прекратят дело.

Мало рисую. Только что узнал, что Германия перешла границу в Голландии и Бельгии и что началось занятие этих стран. Англия и Франция выступили на защиту Бельгии и Голландии. Они, как всегда, опоздали. Интересно, подаст ли в отставку Чемберлен, или будет продолжать нагромождение ошибок? Произошла первая бомбежка французских городов немецкими самолетами: бомбили Кольмар, Лилль, Лион, Нанси и Понтуаз. Немцы замечательно воюют – разбили англо-французов в Южной Норвегии, нежданно-негаданно заняли Данию и Норвегию, теперь неожиданно начали оккупацию Голландии и Бельгии. Теперь война разгорелась по-настоящему – на 4 фронтах: Норвежском, западном, Голландском и Бельгийском. Конечно, немцам придется преодолеть большие трудности – против них голландская, бельгийская и англо-французская армии и с ними справиться будет нелегко. Но Германия победит – в этом я уверен. Возможно, что в какое-то время Америка войдет в войну на стороне Англии и Франции, и тогда положение немцев будет серьезным.<...>

Вечером пошел с матерью (которая приехала в Москву раньше меня) на чтенье Пастернаком своего перевода Гамлета, в Московском Госинституте. Там была вся интеллигенция Москвы, те, кто не могли придти на первое чтенье Пастернака. Перевод замечателен – и Пастернак читает его с большим жаром и, конечно, по-пастернаковски. Публика его, как видно, очень любит. Он, конечно, оригинальнейший человек (в плане оценки его публикой). После чтенья перевода (каковое чтенье прошло с огромным успехом) мы (Пастернак, мама, я и его первая жена) <пошли> к этой первой жене, там поужинали, поболтали, потом Борис (Леонидович Пастернак) нас проводил до дома тетки (где мы ночуем). Мать говорит, что Пастернак – лучший наш поэт, а Пастернак говорит, что лучший наш поэт – это мать (Цветаева). <...>

Марина Цветаева (в центре) и Мур (справа) в подмосковном Голицыне. 1940 г. Фото из книги 'Марина Цветаева:фотолетопись жизни поэта'

 

16/V-40

 

Вчера мать привезла из Москвы известие о том, что возможность снятия нами комнаты в Москве окончательно провалилась и что единственная возможность заключается в крохотной комнате в Сокольниках. Как я и знал, в конце концов осталась (по нашей исключительной везучести) наихудшайшая возможность (а именно Сокольничья комната). Действительно, перспектива замечательная: въезжать в жару в крохотную комнатушку на окраине города! <...> Самое отвратительное это то, что опять нужно будет складывать, укладывать, упаковывать вещи, через три с половиной шестидневки, опять пойдут пререкания и сцены, а когда окажемся там, в Сокольниках, охи да ахи на всякого рода трудности. Теперь здесь по-глупому мы (т.е. вернее, мать) разбирает все вещи, а через три шестидневки опять нужно будет, потея, их укладывать. Вообще, вся эта волынка с вещами надоела мне хуже горькой редьки и, главное, ужасно то, что у матери хоть и есть масса доброй воли, а логики и простого «sens commun»1 – очень мало. Потом дело в том, что она приходит в отчаяние от абсолютных мелочей, как то: «отчего нет посудного полотенца, пропала кастрюля с длинной ручкой» и т.п. Так хотелось бы спокойно пожить!.. Куда уж там... У матери курьезная склонность воспринимать все трагически, каждую мелочь т.е., и это ужасно мне мешает и досаждает. Очень трудно сохранять терпенье при таких обстоятельствах. Почему я стараюсь вынести все эти исключительно надоедливые и чрезвычайно тяжкие испытания с наибольшей хладнокровностью? (В эти испытания я включаю все невзгоды, моральные и физические, матери, наши отвратительные переезды, ненадежность и нерадостность нашего ближайшего будущего, каждодневные сцены из-за ненахождения вещей и т.п. и т.п.). Почему же все эти испытания я стараюсь перенести хладнокровно и беззлобно? Конечно, вопрос еще в том, что, возможно, каждая человеческая жизнь переживает тяжкий период, но у нас какая-то вереница плохих периодов, которая другого, может быть, и обескуражила. Переношу я все эти испытания хладнокровно (или стараюсь переносить), потому что мне кажется, что и в этих тяжких для меня временах есть своя цель: если они меня не сломили морально (хотя и отчасти сломили физически, см. мои болезни), то они (тяжкие времена) непременно выковуют из меня человека, мало чего боящегося и морально стального.

Начал недавно писать стихи. <...>

 

18/V-40

 

<...> Вследствие болезней у матери испортился характер – стала жаловаться на неудачу работы, на меня и на собственную жизнь, стала пессимисткой. Но я ничего – все надеюсь на будущее.

<...> Я не боюсь маленькой комнатушки в Сокольниках, я не боюсь, быть может, противных соседей, потому что все это я воспринимаю (для меня) как временно-длительные тяжелые бытовые условия, из которых мы когда-нибудь да и выкарабкаемся, уж, во всяком случае, я-то выкарабкаюсь. За себя я не беспокоюсь – предо мной много, очень много времени впереди, беспокоюсь я за мать, которая заслужила лучшие бытовые условия, перед которой гораздо меньше жизни, чем, например, предо мной, которая завтрашним днем жить не может и которой необходимы надлежащие жизненные условия для работы. Я твердо верю, что это образуется. Когда – сказать не могу. Но опять-таки думаю, что волна нас вынесет вновь наверх.

 

1 здравого смысла


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Президент демонстративно не говорит с губернаторами о выборах...

Президент демонстративно не говорит с губернаторами о выборах...

Иван Родин

В Петербурге и Москве оппозиция перемещается из избиркомов на улицу

2
998
История – ожившая картинка

История – ожившая картинка

Марианна Власова

Эдвард Радзинский о выпрыгивании в другое время, непримиримости власти к правде, титанах Орловых и неграмотном Меншикове

0
1872
Ходорковский против бойкота любых выборов

Ходорковский против бойкота любых выборов

Иван Родин

Экс-олигарх увидел признаки отступления власти под напором оппозиции

0
1443
Самый популярный онлайн-сервис в столице – электронный дневник школьника

Самый популярный онлайн-сервис в столице – электронный дневник школьника

0
353

Другие новости

Загрузка...
24smi.org