Ткань, из которой сделана вечность

«Маленькое» платье из муслина стало предтечей маленького черного платья от Коко Шанель. Фото автора

Я вошла в фойе театра «Мастерская, 12» Никиты Михалкова, меня встретили девушки в ярких сари. Это был вечер, посвященный 100-летию со дня рождения легендарного индийского актера и режиссера Раджа Капура. Выставка, концерт живой музыки, кадры из фильмов... Дама рядом слишком эмоционально вздыхала и делилась со своим спутником: «Помню, в 61-м мама ходила на «Бродягу» восемь раз». Я смотрела на актрис на экране и ловила себя на мысли, что слежу не за игрой, не пытаюсь уловить сюжет, а за тканью. Как падает свет на шелк, как задрапировано сари, как переливаются вышивки на платьях.

В детстве моя тетя как-то проработала в посольстве в Индии полгода и вернулась оттуда с превеликим множеством украшений – браслетами, кольцами, серьгами, – и все они были с разноцветными камнями, поражали воображение. Мои подружки исследовали эту страну и знали не только популярный Гоа, но и Гималаи, и нетуристические городки, села. Из своих путешествий они привозили ароматные, заполоняющие пространство специи, чай, благовония, а также ткани.

В комоде у соседки лежал пушистый кашмирский палантин – выцветший, с остатками вышивки, но он пах чем-то далеким и сладким, как старая карамель, сандал и дым. Я зарывалась в него лицом, и перед глазами вставали розовые слоны с нарисованными попонами, дворцы из старых открыток и царевна в сари из фильмов. Тогда Индия была для меня страной чуда – пряного, красочного и абсолютно нереального.

Настоящее волшебство Индии спрятано не в архитектуре и не в слонах, а в переплетении нитей. В том, как тончайший муслин проходит сквозь кольцо, как синий цвет индиго въедается в ткань на века, как узор «пейсли» путешествует по континентам, не теряя своей загадочности.

А потом я попала в Большой дворец музея-заповедника «Царицыно» на выставку «Индия. Ткань времени». Это не просто смотр музейных редкостей. Это попытка распутать огромный клубок, которым индийское искусство связано с нашими повседневными гардеробами, советскими ситцами, парижским кутюром и даже с джинсами.

– Придумано в Индии – подхвачено всем миром, – сказала гендиректор «Царицыно» Елизавета Фокина. И с этим трудно спорить, когда узнаешь, что более 300 экспонатов из Национального музея ремесел в Дели, Эрмитажа, ГМИИ им. Пушкина, Музея Востока и частных коллекций соседствуют с нарядами от модного дизайнера Алены Ахмадуллиной, экспериментальными вещами современных русских дизайнеров и винтажем из личных собраний.

Кураторы Людмила Алябьева и Екатерина Шинкарева сознательно пошли на рискованные сопоставления. В одном зале ампирное платье из тончайшего муслина висит рядом с современной футболкой. И это не дизайнерский каприз, а философский жест. Семь залов выставки посвящены истории хлопка, шелка, шерсти, вышивке, окрашиванию, орнаментам и, конечно, сари.

Хлопок, который изменил мир

Хлопок пришел в Европу из Индии еще при Римской империи. Древнегреческий путешественник Мегасфен называл его «шерстью, растущей на деревьях». Для европейцев это было диво дивное – растение, которое дает готовое волокно. Но настоящий переворот случился в XVII веке, когда португальцы, а за ними голландцы и англичане открыли прямой морской путь в Индию, отрезав арабских и венецианских посредников.

В 1708 году Даниэль Дефо с ужасом писал: «Ситец прокрался в наши дома, в наши будуары и спальни; занавески, подушки, стулья и, наконец, балдахины – все было не чем иным, как ситцем, или индийским текстилем». Хлопок оказался удобнее льна и проще в уходе, чем шерсть. Он впустил в Европу воздух и цвет. А главное – он дал телу свободу. Именно из индийского муслина шили те самые ампирные платья с завышенной талией, которые стали символом перемен, принесенных Французской революцией. Белое, почти невесомое, без тяжелого корсета – оно отрицало вычурность рококо так же решительно, как гильотина отрицала старый порядок. Это платье, кстати, стало предтечей маленького черного платья XX века.

В Индии же хлопок знали за три тысячи лет до нашей эры. Там научились извлекать семена, прясть, ткать и, главное, создавать стойкие красители. Индийский ситец изменил мир и запустил эстетический диалог между Востоком и Западом, который не утихает до сих пор.

Индиго: цвет бунта и вечности

Отдельный зал на выставке посвятили окрашиванию. И главный герой здесь – индиго. Пигмент насыщенного темно-синего цвета, который древние греки принимали за полудрагоценный камень, разновидность лазурита. Свое имя он получил от греческого indikon – «красящее вещество из Индии».

Индиго добывают из растений рода Indigofera tinctoria. Процесс сложный, почти алхимический. Ткань погружают в чан с раствором, а когда вынимают на воздух, она на глазах зеленеет, а потом, окисляясь, обретает тот самый глубокий, магический синий цвет. В отличие от многих других красителей индиго почти не требует протравы и делает ткань прочнее.

– Индиго не просто красит, – рассказала нам куратор Людмила Алябьева. – Он структурирует волокно. Не случайно именно им красят джинсы.

Джинсовая ткань – идеальный пример того, как древняя технология стала униформой современности. Ковбои, бунтари, хипстеры – всех их объединил синий цвет, пришедший с берегов Инда. Революция в текстильной промышленности произошла в 1883 году, когда немецкий химик Адольф фон Байер синтезировал искусственный индиго. Синие ткани стали доступными, но потеряли память о древнем ремесле. Сегодня интерес к натуральному индиго возрождается. Дизайнеров привлекают непредсказуемость оттенков и сама философия процесса – ферментация, ожидание, «дыхание» чана.

В XVIII веке в Европе стали популярны восточное искусство и культура, в том числе и индийская.  Фото автора

Узор, который мы называем «турецким огурцом», или пейсли, – тоже родом из Индии. В Персии его именовали «буте» – капля, в Турции – «боб», а в Индии верили, что это стилизованное изображение манго или даже след пророка.

В Европу «огурец» попал вместе с кашмирскими шалями. В середине XVIII века они стали обязательным аксессуаром светских львиц. Наполеон дарил их Жозефине, императрицы позировали в них для парадных портретов. Но настоящий бум случился позже, когда шали начали ткать в Европе – сначала в Шотландии, потом во Франции, а затем и в России. Изобретение жаккардового станка в 1818 году упростило создание сложных узоров, но европейские имитации были тяжелее индийских и хуже драпировались.

На мануфактурах Надежды Мерлиной и братьев Колокольцевых в России создавали шали, не уступающие кашмирским по тонкости. Их ткали из пуха тибетских коз, и орнаменты были столь же изысканны. Носили их поверх ампирных платьев, драпировали на манер индийских шалей, но с европейской чопорностью.

Кстати, шаль в Индии носили мужчины. Акбар, великий могольский император, имел сотни шалей и лично утверждал орнаменты. В Европе же шаль стала исключительно женским аксессуаром. Так индийская традиция, пройдя через фильтр чужой культуры, породила новый феномен.

Сари: философия драпировки

Центральное место в экспозиции занимает сари. Это не просто одежда, а способ взаимодействия ткани и тела. В отличие от европейского корсета, который диктовал телу форму, сари следует за ним, подчеркивая движение.

В зале представили сари патола – одно из самых сложных в мире по технике исполнения. Это двойной икат, где узор формируется путем резервирования (окрашивания) нитей основы и утка до начала процесса ткачества. Неокрашенную пряжу перевязывают в пучках, красят, перевязывают снова – и так до 10 раз, чтобы получить нужный рисунок. Ткачи работают вдвоем на простом станке, в медленном темпе, точно совмещая нити. Одно сари может создаваться больше месяца. Такие ткани всегда стоили дорого и ценились за ритуальную чистоту.

Влияние этой эстетики очевидно в работах модельеров Ива Сен-Лорана, Холстона и Коко Шанель, которые также представлены на выставке. Запах, асимметрия, текучесть – все это пришло из Индии, где главным становится не жесткий силуэт, а динамика драпирующейся ткани.

Агитационный ситец и русский сарафан

Советский авангард тоже не избежал индийского влияния, пусть и отрицал его. В 1924 году Осип Брик провозгласил в статье «От картины к ситцу»: «Ситец такой же продукт художественной культуры, как картина… картина умирает, ситец становится вершиной художественного труда». На Первую ситценабивную фабрику пригласили Любовь Попову и Варвару Степанову.

Художницы-конструктивистки вместо традиционных «огурцов» и розочек нарисовали тракторы, серпы, молоты и геометрические абстракции. Но народ не оценил. Как вспоминала Попова, «пропагандистские узоры покупались плохо, в то время как классические цветочки пользовались огромным спросом». Разрыв между амбициями власти и предпочтениями потребителей был налицо. Крестьянки по-прежнему хотели набивной ситец с цветами – как в индийских набойках, только адаптированный под русский сарафан.

В экспозиции показаны русские рубахи и сарафаны, и оказывается, их крой удивительно похож на индийскую курту – та же туникообразная форма, те же ластовицы, та же любовь к орнаменту по подолу и рукавам.

Апсайклинг по-индийски

В отдельном зале рассказывается о переработке. Слова «ресайклинг», «апсайклинг» звучат как новомодные термины, но в Индии это норма жизни на протяжении веков.

– Когда производство ткани было трудоемким и дорогим, подарить вещам вторую жизнь считалось не экономией, а долгом, – объяснила Алябьева. – Перешивание, ремонт, лоскутное шитье, использование ветоши для набивки мебели – все это было привычным.

Сегодня, в эпоху быстрой моды и экологического кризиса, мы возвращаемся к этим практикам. Это диалог через столетия: Индия, которая никогда ничего не выбрасывала, и современный мир, который учится этому заново.

Я вышла с выставки – и поймала себя на мысли о том, как быстро мы привыкаем к комфорту, для нас давно стали обычны футболки, джинсы, кашемировые платки. А в них кроется история великих географических открытий, колониальных захватов, технических революций и тысячелетних традиций. Индия не отпускает. Она остается в узоре, в синем цвете, в том самом запахе старого палантина, который когда-то привел меня в этот бесконечный мир ткани. В мир, где ткань – действительно материя времени.