Путешествие в Париж, которого больше нет

Офорты Антонио Тотеро из произведения Франца Кафки «Превращение» обладают невероятным магнетизмом и завораживают. Фото автора

Когда говорят «парижская школа», воображение рисует не учебное заведение с четкой программой, а особый мир, не имеющий границ и единого стиля. Скорее это республика духа, возникшая на рубеже XIX и XX веков. Ее гражданство дарила не кровь, а талант и бесстрашие, а паспортом служила безграничная любовь к Парижу, превратившемуся в Мекку для каждого, кто жаждал творческой свободы. Термин, введенный критиком Андре Варно в 1925 году, обозначал не художественное направление, а неформальное интернациональное братство.

Будучи в Петербурге, мы с сыном отправились в новое, неизведанное до этого пространство – Bashmakov Gallery, где проходит выставка «Шедевры мастеров парижской школы». Я, как заядлый любитель всего французского, не смогла устоять от соблазна и не посетить эту утраченную вселенную, где на холстах, в бронзе и стекле до сих пор остался след мастеров, представителей богемы.

Бато-Лавуар: колыбель кубизма и скрипучие полы

Все началось на Монмартре, на крутом склоне холма, в странном, покосившемся здании, прозванном Бато-Лавуар – «плавучая прачечная». Узкие, как щели, коридоры, крохотные комнатки, один туалет на всех обитателей и вечный холод. Газ и электричество тогда были роскошью. Но именно в этих аскетичных, почти монашеских условиях творили свою революцию Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Кес ван Донген, Хуан Грис. Это была не просто мастерская, а эпицентр художественного переворота, «элитный клуб бедности», куда за идеями и выпивкой захаживали Жорж Брак, Анри Матисс, Гийом Аполлинер и Жан Кокто. Здесь, среди скрипучих половиц, рождался кубизм, здесь искусство навсегда отказалось быть просто зеркалом, отражающим видимый мир.

По сути, жизнь здесь была театром абсурда. Рассказывают, что Пикассо, возвращаясь затемно, любил делать несколько выстрелов из старого пистолета в воздух, будя всех жильцов и вызывая бурю многоязычной ругани. Но разве может тишина сопутствовать рождению нового мироощущения? Днем художники работали при естественном свете, а к вечеру спускались к подножию холма, где жизнь била ключом в знаменитых кабаре.

Кабаре и кафе: где искусство было валютой

«Мулен Руж», «Мулен де ла Галетт», «Проворный кролик» – эти названия стали синонимами парижской богемы. В «Проворном кролике» царила особая, почти домашняя атмосфера. Поэты, художники, музыканты и случайные гости сидели за общими столами, а хозяин заведения Фредерик Жерар нередко принимал в оплату за выпивку или тарелку супа наскоро сделанные рисунки. Эти работы годами висели на стенах, пока счет не был погашен. Так стены парижских кабаре незаметно превращались в бесценные коллекции, вызывающие сегодня зависть крупнейших музеев.

Но настоящими парламентами и биржами нового искусства стали кафе Монпарнаса, куда к 1910-м годам переместился эпицентр художественной жизни.

«Ротонда» была первым пристанищем. Ее владелец, либерал Виктор Либьон, позволял художникам часами сидеть за одним кофе, греться и спорить. Здесь за одним столиком могли оказаться Модильяни, попрошайничающий у соседей мелочь на краски, русские революционеры Лев Троцкий и Анатолий Луначарский, горячо обсуждающие политику, и будущие литературные гиганты вроде Эрнеста Хемингуэя.

«Купол», открывшийся в 1927 году, также сразу стал местом притяжения артистической элиты. Его интерьер расписывали 33 художника Монпарнаса, а среди гостей мелькали Жан Кокто, Эдит Пиаф, Марлен Дитрих, Владимир Маяковский и Александр Родченко.

«Селект» работал круглосуточно, привлекая более демократичную и шумную публику. Тут бывали Пикассо, Матисс, Айседора Дункан, а слишком разошедшийся Хемингуэй мог отправиться прямиком в ближайший полицейский участок.

В холодные месяцы, когда в неотапливаемых мастерских нельзя было работать, кафе становились буквально спасением: здесь можно было согреться, найти модель, встретить мецената и почувствовать силу коллективного духа. Это были социальные и интеллектуальные аккумуляторы эпохи.

Сальвадор Дали, создавая «Сюрреалистического ангела», вдохновлялся работами итальянца Луки Камбьязо.  Фото автора

С Монмартра пульс богемной жизни переместился на левый берег Сены, в Монпарнас. Его сердцем стал знаменитый «Улей» (La Ruche) – странное сооружение в виде ротонды, купленное скульптором Альфредом Буше на распродаже Всемирной выставки 1900 года. Внутри этого «творческого улья» располагалось 110 крохотных мастерских-сот, которые сдавались за символические 100 франков в год.

В «Улье» царил настоящий вавилонский хаос и дух всемирного братства. «В мастерских у русских рыдала обиженная натурщица, у итальянцев пели под гитару, у евреев жарко спорили, а я сидел один перед керосиновой лампой... Кругом картины, холсты – собственно и не холсты, а мои скатерти, простыни и ночные сорочки, разрезанные на куски и натянутые на подрамники», – вспоминал Марк Шагал, один из обитателей «Улья».

Это был настоящий интернационал будущих гениев: Фернан Леже, Хаим Сутин, Осип Цадкин, Диего Ривера, Моисей Кислинг, Жюль Паскин. Жили впроголодь; периодически появлявшийся торговец менял селедку и соленые огурцы на их эскизы. Но энергия творчества, диспуты до хрипоты и ощущение, что ты в эпицентре нового мира, перекрывали все лишения. «Улей» был микромоделью самой парижской школы – бедной, голодной, интернациональной, невероятно талантливой и абсолютно свободной.

Язык новой эпохи: от цирка до livre d’artiste

Этих столь разных мастеров – яростных фовистов вроде Мориса де Вламинка, сюрреалистов вроде Макса Эрнста, лирических абстракционистов вроде Ханса Хартунга – объединял не стиль, а общий источник вдохновения: Париж и его вечные темы, пропущенные через призму современности.

Цирк «Медрано» на Монмартре стал для многих моделью мира в миниатюре. Для Марка Шагала и Жоржа Руо – это метафора человеческого бытия с его печалью и праздником; для Пабло Пикассо и Фернана Леже – лаборатория формы и движения. Парижские пейзажи Мориса Утрилло, написанные часто на картоне, стали не топографическим отчетом, но ностальгическим образом «потерянного рая».

Особняком стоит изысканный раздел livre d’artiste – «книги художника». Для Шагала, Брака, Дали и Миро диалог с великими текстами – Библией, «Метаморфозами» Овидия, поэзией Стефана Малларме – был вызовом. Они создавали не иллюстрации, а пластические эквиваленты поэзии, где типографский набор, шелк бумаги и офорт существовали в неразрывном синтезе. Это был высший пилотаж искусства, где живописец выступал как полноправный соавтор вечных сюжетов.

Так выставка «Шедевры мастеров парижской школы» потрясает не просто созданной ретроспективой, а иллюзией путешествия в исторический момент, когда искусство стало территорией абсолютной свободы, а творчество – единственно возможным способом существования. Пройдя по этим залам, от скрипучих половиц Бато-Лавуара к роскошным форматам книг художников, понимаешь: они создавали не просто картины, а мифологию XX века, в которой мы живем до сих пор. И этот миф, как и сам Париж той эпохи, навсегда останется маяком для всех, кто верит, что искусство способно менять мир.