Путешествие из Поднебесной в Москву

Сотрудница Национального музея Китая и ее переводчик рассказали, что портрет императора Канси из династии Цин первой половины XVIII века создавали два мастера – китайский и европейский. Фото автора

Расхожая фраза о талантливом человеке во всех отношениях действительно справедлива для мира искусства. Например, реставратор на досуге может пописывать стихи и даже организовывать свои семинары, привлекая молодые таланты к словотворчеству. Или писатель вдруг оказывается прекрасным художником, дизайнером, портным, что порой может пригодиться, если это твой друг и ты затеял ремонт в квартире, тебе понадобился новый зимний шарфик, а может, деловой костюм.

В такие мысли меня погрузила экспликация под одной из картин в Третьяковской галерее, куда я пришла на выставку «Из Пекина в Москву: диалог культур». Решая, идти или не идти, пробежала по присланному релизу, и что-то меня в нем «зацепило», правда по дороге не могла вспомнить, что именно. «Художники-литераторы». Точно, это сочетание, казалось бы, несочетаемого очень характерно для восточной культуры, и в особенности таких стран, как Китай и Япония.

Недавно, беседуя с японистом Евгением Штейнером о его новой книге «Екаи. Сверхъестественные существа в японской культуре», осознала, насколько там взаимосвязаны два вида искусства – изобразительное и литературное. Это подтвердила и куратор выставки из Национального музея Китая, объясняя, что экспозиция представляет сложную социальную систему, в которой важны отношения между художниками, меценатами, мастерами, учениками и широкой публикой.

Увлечение культурой Поднебесной у нас с каждым годом только набирает обороты, и не то что я подвержена подобным веяниям, скорее наоборот. Когда все забывают о таких головных уборах, как капор, у меня он должен появиться, или если стены школы наконец отмыты от следов грозы уборщиц – игрушек-лизунов, я решаю, что пора обзавестись этим антистрессом, и т.д. Но здесь уместно вспомнить, что 75 лет установления дипломатических отношений между Россией и Китаем – большой срок, и погоня за модой тут ни при чем. Связь двух стран считывается даже в архитектурном облике столицы, где ее ярчайшим примером является Чайный дом Перлова на Мясницкой, перестроенный магнатом Сергеем Васильевичем к приезду чрезвычайного посла и канцлера Китайской империи Ли Хунчжана на коронацию Николая II.

При формировании экспозиции в Третьяковке вышли за рамки традиционного хронологического подхода и сосредоточились на трех ключевых аспектах: творце, ценителе и практическом применении искусства. Главным было раскрыть социальный контекст создания произведений и преодолеть разрыв между эстетическими системами.

В центре внимания – эпоха династий Мин и Цин (XIV–XIX века) как высшая точка расцвета китайской живописи и каллиграфии. Из коллекции музея привезли около 100 предметов: всевозможные свитки, альбомы императоров, красочные веера и другие произведения, демонстрирующие не только техническое мастерство, но и образ жизни различных социальных групп.

Китайские императоры питали страсть к коллекционированию произведений искусства. Еще во времена династии Северная Сун (960–1127) китайский дворцовый каталог «Сюаньхэ» включал более 6000 работ 200 художников из коллекции императора. А в период правления династии Цин (1544–1911) была собрано 30 000 шедевров.

Император Цяньлун сделал крупное приобретение произведений мастеров цзяннаньской (из региона Цзяннань) школы, отмеченной синтезом поэзии, каллиграфии и живописи. Этим она отличалась от придворного искусства, ведь художники-литераторы рассматривали живопись не как ремесло, а как средство самовыражения и духовного совершенствования. Покровительство императора, часто приезжавшего в провинцию, с одной стороны, усиливало художественную ценность региональной живописи, с другой – власть и искусство тесно переплетались. Цяньлун поручил придворным художникам-литераторам систематически переосмысливать классические традиции.

Согласно статистике, император оставил десятки надписей на шедеврах, передававшихся из поколения в поколение: почти все элементы картин, предназначенные для надписей, были заполнены его рукой. Часто это приводило к тому, что смысловая нагрузка произведения менялась. Так, в альбоме художника Сюй Яна фраза «Летние сады» получила новое прочтение – «Императорские сады».

Вклад Цяньлуна в историю искусства не ограничивался коллекционированием. Когда в «Шицю Баоцзи» (каталог собрания живописи и каллиграфии императора) размер, материал и местоположение надписей на каждом предмете записаны правильно, упорядоченно, история искусства превращается в еще одну тщательно составленную хронику императорской эпохи.

Кстати, именно выставка открывает новые, не слишком растиражированные смыслы. Несомненно, в каждой культуре представители творческой элиты являются либо провидцами, либо певцами своего времени. Однако не совсем очевидно, что именно литераторы могли быть не только создателями каллиграфии и живописи, но и теоретиками, критиками искусства. А именно так и было.

Встречи литераторов часто проходили в тщательно продуманных пространствах: садах, окруженных бамбуком, или на берегах извилистых рек. С помощью ритуалов разворачивания свитков, надписывания высказываний и декламации стихов они превратили восприятие искусства в коллективную культурную деятельность. Постепенно раскрывались рулоны бумаги; кончики пальцев скользили по текстуре шелка; стихи произносились нараспев в определенном тональном ритме; глаза следили за танцем высохших и текучих чернил. Здесь просмотр превращался в полное слияние зрения, слуха и осязания. Пожалуй, эстетике литературных встреч в Китае могли бы позавидовать многие кураторы, творящие историю современной литературы России.

При оценке произведений художники-литераторы уделяли внимание погруженности автора в процесс созерцания, ценили его нравственность и духовность. Дуж Цичан, теоретик династии Мин, в трактате «Суть живописи» рассматривал процесс создания произведения искусства как духовную практику, тренинг, способствующий гармонизации личности и долголетию. Он считал, что живопись должна радовать, а не быть источником духовного напряжения. Критик Ли Жихуа высмеивал зеленые пейзажи, потому что они «такие же безвкусные и вульгарные, как новогодние картины на рынке». По сути, ценность произведения искусства выходила за рамки работы кисти – она зависела от репутации художника и авторитета его школы.

Здесь каждый предмет говорит на языке символов. Например, работы анонимных, «уличных» художников – зачастую это подарки с тайным смыслом. Бамбук на картине – пожелание карьерного взлета, а не просто растение. Подобных скрытых посланий – десятки. Отдельная история – парадные портреты, созданные после открытия страны: в них чувствуется влияние Европы, а некоторые написаны в соавторстве с западными живописцами. А еще выполненные шелковые пейзажи, нарисованные пальцем, старинные прописи по каллиграфии и роскошные вышивки на веерах.

«Стена вееров» на выставке – как в старинных лавках. Верх мастерства – веер, расписанный императором Юнчжэном из династии Цин (правил в 1722–1735 годы), – это стихотворение «Осенний день» поэта Гэн Вэя, жившего в VIII веке. Через энергичный мазок кисти и элегантность выбранной формы император Юнчжэн соединил в работе опыт знаменитых каллиграфов и собственное видение искусства.

Главная цель выставки, как отмечают организаторы, заключается в создании «третьего языка» для диалога между двумя цивилизациями. Когда зритель видит мастерскую художника и каллиграфа, он ощущает то же интеллектуальное напряжение, которое запечатлено в рисунке Ильи Репина «Л.Н. Толстой в яснополянском кабинете под сводами». Красочные оживленные улицы во время фестиваля Цинмин, изображенные на картине Чжан Цзэдуаня «Вдоль реки», напоминают о колористической энергии картины Аполлинария Васнецова «Базар. XVII век». Каллиграфия императора Цяньлуна транслирует такую же риторику власти, как и рукописи Екатерины Великой. Искусство преодолевает формальные различия и становится свидетелем не локальных, а общечеловеческих эмоций.

Кураторы выставки считают, что в программе перекрестных Годов культуры живопись и каллиграфия, преодолевающие время и пространство, напоминают ориентиры Великого шелкового пути новой эпохи. Они не только рассказывают историю Китая, но и создают контекст встречи двух цивилизаций в залах старейшей и значимой для русской культуры галереи.