Ярослав Соколов
Фото сайта freepik.com
Серия нападений в школах в начале 2026 года выглядит не как череда случайных инцидентов, а как тревожный паттерн. Что именно мы, взрослые, упустили и почему агрессия стала для детей способом быть услышанными?
Этой зимой в разных регионах страны произошла серия схожих инцидентов в учебных заведениях. В Уфе школьник принес на урок пинбольный автомат и взорвал петарду, в Красноярском крае девочка попыталась ударить учителя ножом, а в самом Красноярске ученица подожгла класс и атаковала тех, кто из него выходил…
В большинстве случаев подростки действовали в состоянии резкого, аффективного срыва, которому предшествовал период напряжения. Почти все нападения носили демонстративный характер: они совершались открыто, на глазах у сверстников, нередко после публичных угроз.
Агрессия здесь – не столько орудие нападения, сколько способ разрядки и предъявления внутреннего состояния. Фактически это был крик, переведенный в действие.
Злость и стыд, унижение и бессилие копились постепенно. Но пространства, где это можно было бы проговорить и удержать, у подростков не было. Школа фиксировала поведение, а не состояние. Пока ребенок формально соблюдает правила, его напряжение остается невидимым.
На пике аффект перестает быть эмоцией. Он становится невыносимым давлением, требующим немедленного выхода. Действие оказывается единственным способом остановить внутренний перегруз. Нападения выглядят несоразмерными поводам, потому что реальный триггер – не конкретный конфликт, а годами не помещенное в «контейнер» напряжение.
Повторяемость сценариев по всей стране говорит об одном: подростковая психика перегружена, а система раннего реагирования на эмоциональные кризисы отсутствует.
Школа – не случайное место действия инцидентов. Именно здесь подросток ежедневно находится в ситуации постоянной оценки – успеваемости, поведения, «нормальности», соответствия ожиданиям взрослых и сверстников.
Учитель – ключевая фигура в иерархии, из которой ребенок не может выйти. Даже без жестокости и намеренного давления любой конфликт с учителем делает подростка уязвимым: он не равен взрослому, не может «прервать контакт». Именно поэтому разногласия переживаются как поражение, унижение, подтверждение собственной беспомощности.
Не меньшую роль играют отношения со сверстниками. Буллинг, изоляция, насмешки, статусные конфликты могут длиться месяцами. Подросток ежедневно сталкивается с теми, кто его отвергает и унижает, не имея возможности дистанцироваться.
Агрессия проявляется именно в школе не потому, что школа «провоцирует насилие», а потому, что в ее стенах сходится сразу несколько факторов: контроль, невозможность уйти, публичность и накопленный аффект.
Во всех февральских инцидентах присутствует тема буллинга. В красноярском Кодинске – длительный конфликт с учителем и возможная травля со стороны сверстников. В Красноярске – тяжелое состояние девочки, о котором кричали ее сообщения и поведение. В других регионах подростки писали угрозы в чатах, открыто демонстрировали ненависть и отчаяние, но эти высказывания оставались без реакции.
Буллинг здесь – не частный конфликт, а системная ситуация, в которой подросток лишен защиты. Травля длится месяцами, воспринимается взрослыми как «школьные разборки» и не имеет легального выхода.
При этом жертва не изолирована формально. Она среди сверстников, но психологически «невидима»: сигналы отчаяния не считываются или воспринимаются как провокация. Агрессия становится способом прорваться сквозь этот бойкот, сделать свое состояние заметным любой ценой.
Пока буллинг рассматривается как второстепенная проблема, а не как потенциально опасная ситуация, вероятность подобных вспышек насилия остается высокой.
Реакция на школьные нападения идет по привычному сценарию: усиление охраны, новые запреты, ужесточение контроля. Но события показывают ограниченность такого подхода. Подростки проносили опасные предметы, обходя рамки безопасности. Угрозы появлялись в чатах, но оставались без внимания. Формальный контроль срабатывает, когда проблема уже перешла в стадию действия, но не влияет на процессы, которые к нему приводят.
Эксперты указывают на формализацию профилактики: рекомендации выполняются «для отчета», живой контакт с подростками вытесняется бюрократией. Возникает иллюзия управляемости: кажется, что усиление внешней безопасности способно предотвратить трагедии, хотя глубинные психологические причины сохраняются.
Схожая ситуация в общественной дискуссии: ответственность перекладывается между школой, семьей, государством, интернетом. Удобные объяснения – «плохие семьи», «вредный интернет», «манипуляторы извне» – позволяют отодвинуть главный вопрос: в какой среде растут подростки и какие способы обращения с их состоянием им доступны?
Февральские нападения показали не только уязвимость школьной системы, но и кризис ответственности взрослых. Дети не формируют эту среду самостоятельно. Ее создают взрослые – через устройство школы, стиль общения, готовность слышать. Через эмоциональное поле общества, где агрессия все чаще нормализуется. Когда взрослый мир транслирует жесткость и силу как универсальный язык, подростки лишь воспроизводят его в более грубой форме.
Ответственность не сводится к отдельным родителям или школам. Речь о коллективной неспособности вовремя замечать неблагополучие, реагировать на сигналы. Говорить с подростками о злости, страхе и унижении – а не только о правилах. Пока ответственность размыта и перекладывается, подростки живут в эмоциональной перегрузке без поддержки.
Признание собственной роли – первый и самый трудный шаг. Без него любые меры будут запоздалыми и поверхностными. Подростковая агрессия – не чужая угроза, а отражение того, до какого состояния взрослое общество довело своих детей.
