0
12549
Газета Печатная версия

24.01.2017 00:01:15

День, когда наступит 42 февраля...

Ученые видят проблемы нынешнего мира в его неопределенности. Политики ищут виноватых

Тэги: общество, власть, политика, экономика


общество, власть, политика, экономика Колебательные процессы в мире часто держат человечество в подвешенном состоянии. Иллюстрация Depositphоtos/PhotoXPress.ru

На вопросы ответственного редактора приложения «НГ-сценарии» Юрия СОЛОМОНОВА отвечает декан экономического факультета МГУ, доктор экономических наук Александр АУЗАН.

– Александр Александрович, сегодня в нашей реальности вряд ли найдется день, когда мы в очередной раз не услышим разговоров о том, что нынешний мир, его экономика, как и многие другие области жизнедеятельности, находятся в состоянии некой турбулентности, неопределенности.

– Когда мы говорим о неопределенности в мире, которая возникла на самом деле не вчера, а где-то на рубеже 90-х и нулевых годов, то при этом, как мне кажется, обнаруживается несколько проблемных линий.

Уже несколько десятилетий мы видели нарастание глобализации и думали, что так будет всегда. Но сейчас такое ощущение, по-моему, значительно ослабло. И если продолжать искать метафоры, то речь скорее уже идет об отливе после прилива. Это во-первых.

Во-вторых, после известного кризиса 2008–2009 годов, который оказался по своим последствиям на удивление нехарактерным, мир стал входить в такую экономическую динамику, которую предлагается считать уже нормальной, но не хочется. Потому как она выглядит не очень презентабельно. Во всяком случае, примерно к такому печальному согласию пришли участники заседания на основной сессии нынешнего Гайдаровского форума, когда дискутировали о приоритетах мирового развития.

В-третьих, нельзя забывать, что исторические периоды имеют обыкновение меняться. Эти изменения вызываются прежде всего подвижками в ценностях. То, что считалось важным, нужным и неотъемлемым, вдруг перестает быть таковым. На смену текущему набору ценностей приходит другой – на первый взгляд малопонятный.

Поэтому, мне кажется, неопределенность сегодняшнего мира складывается как раз из этих трех довольно разных процессов, которые протекают, можно сказать, параллельно.

Начнем с глобализации. Да, связность стран между собой нарастала давно, и по логике это движение должно было продолжаться. Но, я считаю, в мире есть процессы, носящие не поступательный, а колебательный характер. В качестве примера могу привести феномен автоматизации.

Когда 180 лет назад Чарльз Бэббидж на основе математических методов придумал первый автоматический станок, появилась уверенность в том, что скоро все будет автоматизировано и людей заменят умные станки. Но все пошло несколько не так, как ожидалось. Действительно, за эти 180 лет то и дело возникали волны вытеснения работников из той или иной сферы. Однако выталкиваемых с технологичных производств людей хитрые капиталисты начинают использовать в качестве дешевой рабочей силы. Разве в нашей стране такой силы нет?

– Что там в стране. Во дворах, на стройках, на транспорте, в торговле…

– Дешевая рабочая сила стала замедлять рост производства и продаж совершенных машин, заменяющих человека. Кстати, Маркс писал о «капиталистических границах применения машин».

Первая мировая война. Им еще кажется, что это всего лишь учения...	Фото 1916 года
Первая мировая война. Им еще кажется, что это всего лишь учения... Фото 1916 года

Думаю, что такие границы существуют и в глобализационных процессах. Понятно, что в этих условиях страны нуждаются прежде всего в координации, которая должна постоянно совершенствоваться. Но до какого предела это возможно? А вот это уже большой вопрос.

Для начала осмелюсь утверждать, что «мировое правительство» создать невозможно. Даже теоретически. По причинам, которые институциональная теория знает очень хорошо. Я имею в виду запретительно высокие трансакционные издержки коммуникации в больших иерархиях.

Возьмем такой проект, как Европейский союз, который действительно являет собой самую большую и самую сложную интеграционную модель. По большому счету, несмотря на сегодняшние кризисные явления и критику со всех сторон, это на самом деле прекрасный продукт длительных поисков.

Но в чем же его сложности? В том, что Евросоюз имеет четыре уровня управления. Муниципальный. Национальный. Федеративный (как в Германии). И над всем этим стоит еще и брюссельская бюрократия.

– Когда американцы взялись придумывать Интернет, был объявлен конкурс научно-исследовательских компаний. Его выиграла малоизвестная и небольшая университетская структура ВВN. А знаменитая IBM проиграла, предложив проект с пятиуровневым административным управлением. Потому что был выбран одноуровневый менеджмент.

– Все верно. Чем больше уровней, тем меньше надежность. Это как в игре «Испорченный телефон», когда слово «мышка», передаваемое по инстанциям, может превратиться в слово «кошка». Эта метаморфоза происходит еще быстрее, когда существует культурное многообразие. В данном случае мы имеем разнообразие не запредельное. Это всего-то различие стран Южной Европы (Греции, Болгарии, Румынии и т.д.) с Германией и Швецией и пр. Эти различия в сравнении с мировой системой, где с одной стороны могут быть Нидерланды, а с другой – Субсахарная Африка, в которой, по данным ООН, находятся два десятка стран, самых отсталых в мире. А теперь представьте, как при таких контрастах, при таком количестве уровней управления запутается гипотетическое «мировое правительство». Да оно на третий день уйдет в отставку.

А если серьезно, то при управленческих провалах возникает невольное обратное движение. Начинается отлив. Все это видно на примере Европейского союза. Когда стало ясно, что после кризиса нужно усиливать финансовое регулирование, Германия и Франция такую логику поддержали. Но Англия заявила, что ей это усиление не нравится. В итоге несогласованность мнений вошла в сумму причин, которая вызвала брекзит. То есть в острых ситуациях связность стран ослабевает и начинается образование более жестких региональных блоков, на границах которых возникают серьезные напряжения, что уже и происходит.

Если мы вспомним, что произошло в 2012–2014 годах на Украине, то, как я считаю, это государство оказалось одной из первых жертв центробежного процесса, когда раздел между Евразийским и Европейским союзами прошелся прямо по стране.

Но с другой, западной стороны Евросоюза теперь тоже существует напряжение, и его последствия просто невозможно предсказать.

– Просто какой-то «закат Европы»…

– А вы посмотрите на то, что происходит в Южно-Китайском море, и увидите, что там страны, которые еще недавно худо-бедно преодолевали свои разногласия, сейчас находятся в отношениях, каких не было десятилетиями. Я имею в виду Японию, Китай, Вьетнам…

Почему это происходит на столь широком пространстве? Думаю, потому, что мир вступил в такую фазу колебательного процесса, который можно назвать отливом глобализации и который может продлиться не одно десятилетие. И это вовсе не отказ от необходимости связности стран для достижения большей эффективности. Просто прежние механизмы не справились с задачей координации из-за высоких трансакционных издержек.

– А была ли какая-то другая возможная модель взаимодействия?

– В 2009 году только что образовавшаяся «двадцатка» пообещала сделать такую систему регуляции, которая решит все проблемы. Увы, G20, во многом решившая судьбу кризиса 2008–2009 годов, в этом вопросе дальше заявлений не продвинулась. Так стала укрепляться концепция отхода от идеи широкого объединения к формированию групп стран с большей однородностью и меньшим объемом задач.

– Это, наверное, в очередной раз доказывает, что все новое требует больше труда и терпения, чем нам кажется?

– Кстати, о новизне. В последние 10–15 лет, читая некоторые оптимистические труды сторонников безоглядной глобализации, я то и дело ловил себя на том, что все это я уже когда-то постигал. Наконец этот «День сурка» заставил меня вспомнить работы немецких исследователей начала ХХ века. Карл Каутский и Фридрих Кестнер писали о том, что достигнутая связность стран привела к тому, что фирмы, предприятия, инфраструктуры переплелись так, что мир пошел по пути образования единой фирмы, единого всемирного треста, и в таком мире даже война перестает быть возможной.

«Мировое правительство» может захватывать мир только в конспирологических снах.	 Иллюстрация Depositphоtos/PhotoXPress.ru
«Мировое правительство» может захватывать мир только в конспирологических снах. Иллюстрация Depositphоtos/PhotoXPress.ru

Война 1914 года поставила крест на этих прогнозах. Тогда не говорили о глобализации. Эти процессы обозначили растущей связностью, интернационализацией мира, процессами консолидации, централизацией капитала. Это, кстати, почувствовали будущий вождь мирового пролетариата Ленин и его тогдашний соратник Троцкий. Так что идея мировой революции родилась на мечте о связности экономик стран, а не просто на чьей-то мечте стать «председателем земного шара».

Но синдром 1914 года в том и состоял, что все страны были убеждены: при такой открывшейся связности мировая война невозможна. Они были в этом уверены даже после выстрела в эрцгерцога Фердинанда, даже принимая решение о подогреве национальных экономик, росте военных заказов, объявлении мобилизации. А потом вдруг убили за три месяца два миллиона человек и только тогда пришли в ужас. Потому что в отличие от нас, сегодняшних, они не могли понять, как эта их война началась, если ее не хотел никто. Вторая мировая в этом смысле проще – в ней был явный агрессор, его звали Гитлер.

Поэтому, возвращаясь к теоретической версии о смене центростремительных сил глобализации на центробежные при формировании региональных блоков, надо понимать – нельзя такие противостояния доводить до войны, если это только не торговые сражения.

Опасность мировой войны реальна. И чтобы войны не было, надо понимать, что она может быть. Исходя из этого, в конкретных обстоятельствах могу согласиться с тем, что раздел влияния между сильными странами – это лучший инструмент, нежели прямой конфликт.

Но еще лучше – это продолжать дальнейшее общее движение не по кругам и ошибкам прошлого века, а все-таки по какой-то развивающейся спирали. И тут сложность состоит в том, что ученые в отличие от политиков склонны к тому, чтобы многое объяснять невозможностью иных вариантов происходящих процессов. Это в какой-то мере снимает ответственность с тех, кто натворил глупости.

Политики наоборот – всегда ищут виноватых. Даже если с горы случайно скатится камень, они будут обещать, что непременно найдут того, кто это сделал, и накажут злодея по полной, радующей избирателя мере.

– А как в этом смысле обстоит дело с экономическими рычагами и велики ли при этом риски создания напряжения и неопределенности?

– Это действительно задачка посложнее. В свое время кейнсианство считалось прекрасным ответом на вопрос, как избежать глубоких спадов во времена острейших кризисов, и оно стало ответом на Великую депрессию. Страшный опыт Великой депрессии 30-х годов прошлого века мало известен нашей стране, потому что мы жили тогда в совершенно другой системе, где 30-е годы были тоже весьма страшными. Но в мире Великая депрессия оставила очень тяжелый след.

И это, я думаю, произошло от того, что за XIX и начало XX века люди привыкли, что экономика живет и меняется, как времена года в природе. Весна наступает после зимы. Затем приходит лето и так далее.

Но почему-то мне в голову приходит шутка, популярная пару лет назад. Она незатейлива: о том, что наступает день 42 февраля. В ней нет никакой мистики: просто весна сильно задержалась. Так вот применительно к Великой депрессии экономическая весна не приходила целыми годами, а где-то и десятилетиями. Трудно представить такой шоковый удар, когда после зимы годами не наступает весна.

Поэтому, как только были найдены методы стимулирующих действий государства по подъему экономики таким образом, чтобы она в вечную зиму не впадала, – это было большим прогрессом. Хотя были и отрицательные последствия, которые привели к плохой работе модели.

Тогда стали пробовать другие методы стимуляции – монетаристские. Которые тоже вначале работали хорошо. Хотя надо сказать, что сам классик монетаризма Милтон Фридман теоретически не мог объяснить, почему его модель работает именно так. Когда ему говорили, что в его модели есть нереалистичные предпосылки, он отвечал, что, пока модель правильно предсказывает, все идет хорошо. Она действительно так работала долгое время, пока не начала давать сбои.

– Какой же вывод?

– Думаю, очень простой. В мире все время что-то меняется. И потому методы, которые начинают работать, вселяют в нас твердую надежду в то, что они и есть гарантия развития. А потом наступает разочарование. Хотя экономически правильно назвать это точками перелома, которых в прошедшем веке было несколько. А в нынешнем веке пока лишь один раз – в 2008–2009 годах.

– Не сработали методы научного предвидения?

– Я бы не сказал, что экономисты не прогнозируют таких кризисных переломов. Медики вам тоже не предскажут точно, когда вы будете болеть, скажем, гриппом. Они идут не от вас, а от самой болезни и знаний о том, как с ней бороться.

В этом смысле экономисты справились с этим кризисом неплохо, применяя для этого разные методы в разных странах. Например, Россия применяла такой метод, как «накачка спроса». Кто-то поддерживал производителя. А кто-то спасал банковскую систему. Но самым важным стало то, что мы могли войти в длительную депрессию, но этого не произошло. Мир в такую фазу не вошел. Другими словами, этот кризис был гриппом в острой форме, но это все-таки была не холера.

– Но грипп опасен осложнениями. Они были?

– Да. Мир после болезни не может бегать, как раньше. Ходит медленным шагом. Потерян темп. После чего возник термин «новая нормальность», при которой 3,5% среднего мирового роста считается хорошим достижением. А когда МВФ планирует на нынешний год 3,6%, то этот показатель ожидается как всемирный праздник. Многие экономисты полагают, что жить можно и при низком росте.

– Вы с этим согласны?

– Не вполне. Пока экономисты обсуждают ситуацию на макроэкономическом уровне, вроде она действительно не так уж плоха. Но стоит соединить макро- и микроэкономику, как становится понятно, что дела не так хороши, чтобы утешаться «новой нормальностью». Потому что если посмотреть на ситуацию через существующие институты, то картина предстает следующая. Сегодня в мире есть примерно 25 стран с качественными национальными институтами. А 170 стран обладают, мягко говоря, не очень хорошими институциональными системами.

– Что это означает для простого человека?

– А вот что. Если в вашей стране хорошие институты и всего лишь 2% экономического роста, то он достается всем членам общества. Конечно, не в одинаковой пропорции – такого не бывает никогда. Но если у вас институты плохие, то они устраивают лишь тех, кто умеет их деятельность контролировать – административно, монопольно и т.д., и при таком раскладе и росте 1,5% (а это примерно российский вариант) каким-то группам достанется 4% роста, а основной массе населения – минус 2 или минус 3%. То есть будет происходить непрерывное ухудшение при формальном полуторапроцентном росте.

Поэтому «новая нормальность» для трех четвертей населения мира должна быть неприемлема, потому что она приведет к социальным конфликтам – либо внутренним, либо внешним. И тогда власть любой страны сосредоточится на всех возможных способах самосохранения, включая насилие. Правда, у нее остается такой вариант, как сложное и трудное реформирование порочных институтов, но провести быстро такие преобразования невозможно.

Таким образом, мы оказались в мире, которого не было 10–20 лет назад. Но это не значит, что дальше все может быть только хуже и хуже.

Есть немало серьезных экономистов, которые говорят, что экономический рост может быть вообще не нужен. До XVIII века было все просто: росло население – рос производимый продукт. Если население уменьшалось в результате войны или эпидемии, снижался и продукт. Затем увеличивалась рождаемость, росло новое поколение – повышался продукт.

Но с конца XVIII века появился феномен роста. Он выразился в том, что население может не увеличиваться, а продукт продолжает свой рост. Теперь этот рост на глазах убывает. Есть те, кого это не пугает. Например, у японцев рост упал давно, и они живут в «новой нормальности» уже четверть века. Один из их влиятельнейших экономистов прошлой весной на конференции в России сказал: «У нашей нации была задача достичь другого качества жизни. И мы этого добились. Потому что рост – это всего лишь разница между тем, как вы живете, и тем, как хотите жить. Теперь у нас в этом плане гармония». Там же он отметил, что богатые китайцы приезжают за товарами в Японию. Это означает, что качество жизни у спокойных японцев выше, чем у озабоченного своим ростом Китая.

Поэтому, мне кажется, каждое общество вправе задуматься над тем, какие ценности ему нужны больше, а какие меньше. Конечно, качество таких дискуссий связано и с уровнем национальной культуры, ее традициями, нравами и т.д. Я считаю, что и наша страна, и весь мир переживают сегодня такую ситуацию, при которой старые ценности себя утрачивают, а новые еще не родились. У писателя Феликса Кривина есть такая шутка: «1616 год. В этот год умерли Сервантес и Шекспир, и никто в этот год не родился».

В этом ироничном сожалении есть не только глубокий смысл. Но и сильное ожидание лучшего мира.

11-1.jpg

11-2.jpg

11-3.jpg


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Путин извинился перед дипломатами  за моветон

Путин извинился перед дипломатами за моветон

Юрий Паниев

Отношения с США хуже, чем в годы холодной войны

0
1725
Глава Киргизии обеспечил себе спокойное правление

Глава Киргизии обеспечил себе спокойное правление

Виктория Панфилова

Сооронбай Жээнбеков нашел союзников внутри страны

0
1844
Не выскочишь из сердца

Не выскочишь из сердца

Евгений Лесин

Елена Семенова

Андрей Щербак-Жуков

К 125-летию Владимира Маяковского

0
904
Плохой хороший СССР

Плохой хороший СССР

Станислав Секретов

О двух противоположных выводах из сталинских 30-х

0
1171

Другие новости

Загрузка...
24smi.org