Недостаточность

Можно сказать и так и сяк. Можно назвать "Белые ночи" спектаклем ученическим, в котором режиссер Николай Дручек, ученик Петра Фоменко, слепо повторяет приемы учителя, следует форме, а не содержанию. Можно, напротив, сказать, что Дручек оказался талантливым учеником, который сумел с первой попытки включиться в принятую здесь игру, понял и принял условия, стиль и почти без акцента заговорил с актерами и публикой на понятном здесь всем языке. Выразить себя он еще успеет, а при первом знакомстве было важно понять, что Дручек - соприроден "фоменкам", что он - одной с ними крови.

Можно вспомнить еще, что и великие не чурались в начале пути подражаний, стихов "Из ***", и лишь с течением времени освобождались от первоначальных влияний, слышнее становился их собственный голос.

"Белые ночи" вышли к самому финалу торжеств, приуроченных к 10-летию "Мастерской Петра Фоменко", при желании спектакль можно назвать творческим отчетом молодых "фоменок", и даже высокопарно - клятвой верности лучшим традициям "Мастерской┘".

"Озорство", "легкость", "свобода" - слова, что обычно в похвалу адресуют актерам и самой манере игры "фоменок", можно повторить и здесь, в описании спектакля по сентиментальной повести Достоевского. Игра не прячется, ведется "в открытую": если, к примеру, надо показать, что Жилец (Анатолий Горячев) присылал книги "еще и еще", книжки пускают по кругу - из рук в руки. Понятно и весело.

Умение прозу разложить на голоса так, чтобы и авторские ремарки разошлись "по ролям", чтобы классическое - то есть важное, дорогое - слово не потерялось при транспортировке, пантомимические интермедии, разбавляющие словесную игру, - то, что так нравится нам в спектаклях самого Петра Наумовича, здесь, в "Белых ночах", принято на вооружение, освоено и разыграно с неведомой другим актерам естественностью ("естественность" - еще одно несомненное достоинство игры "Мастерской┘"!). Здесь игра естественна, как дыхание, а дыхание актеров - свободно и легко.

Изящество, с каким любой предмет может оказаться деталью петербургского стиля, неотъемлемой частью городского пейзажа, вызывает восторг, схожий с тем, какой охватывает и уже не отпускает Мечтателя, героя "Белых ночей".

Сценограф и автор костюмов Мария Митрофанова вступила в игру с городом-юбиляром, вышучивая его грузные легенды о величественных мостах, которые разводят на ночь, о каналах и реках, стоячей и проточной воде, и львах, подстерегающих на каждом шагу.

Это - веселый и легкомысленный, неюбилейный Петербург. В зависимости от освещения стены обретают серо-зеленый или темно-серо-голубой оттенок - в цвет и в свет бессонных, в полудреме протекающих белых ночей. На канатах подвешены к потолку перила, по которым можно бродить, удерживая шаткое равновесие; а когда один или другой конец поднимается вверх, диагональ обозначает разведенные мосты. Имеется в спектакле и свой собственный, настоящий подъемный механизм, но в отсутствие настоящих мостов "устройство" поднимает, а затем опускает с небес на землю с виду обыкновенный стул, на котором вольно витать в облаках одинокому Мечтателю.

Несколько аквариумов с зелеными, немытыми, едва прозрачными стенками напоминают илистые берега Невы и той самой Канавки, где застоялась непроточная вода и где свиделись Мечтатель (Томас Моцкус) и Настенька (Полина Агуреева). В аквариумах угадываются диковинные, из цветного стекла бутылки, в которых, может быть, закупорены чьи-то, очередного Мечтателя, послания в вечность.

На стене - барельефы с львиными головами. Львы, не так заметные в Петербурге, как замеченные и оттого памятные по фильму Рязанова "Невероятные приключения итальянцев в России".

Привычка к тому, что даже скромная вещица должна быть рассмотрена и утяжелена всеми позднейшими размышлениями и исканиями, к "ошинеливанию" "Женитьбы" и всего, что только ни попадается под руку, мешает воспринимать легкомысленную историю, рождают ощущение недостаточности. Россини почти что оскорбляет слух, уже настроенный на тяжелую поступь "всего" Достоевского.

Но у Дручека, у Агуреевой, у Моцкуса, у Ирины Пеговой (Бабушка), у Натальи Курдюбовой (Матрена и Фекла) Достоевский выходит без надлома, сентиментальный, даже фантасмагорический, нафантазированный, как нафантазирована и сама любовь Мечтателя (в какие-то минуты вспоминается вдруг "Семейное счастие" Фоменко, кажется, будто Дручек роднит персонажей "Белых ночей" со здоровой цельностью героев Льва Толстого).

Хочется, конечно, чтобы история была хоть немного пронзительной, поскольку пронзительность у Достоевского в этой повести есть. Но в спектакле ее пока нет.

Труднее всего, конечно, Томасу Моцкусу. Все-таки у Мечтателя роль сложена не из одного только восхищения и недоумений, и - как ни крути - в нем легко отыскать черты других страдальцев Достоевского, мучеников одной любимой мысли.

Его история имеет развитие и объем (в первую очередь у Достоевского), его голос мы слышим прежде всего. Полине Агуреевой, и здесь замечательной, проще уже потому, что для нее это - не первый подобный опыт, а Моцкус в "Белых ночах" впервые получил "настоящую" и большую роль. Он легко справляется с внешней, формальной стороной: жест, поза сыграны замечательно, но внутрь актер пока не пускает всю эту "канитель".

"Страдательность" появляется лишь на мгновение: в дуэте, где Мечтатель почти касается щекой щеки Настеньки, которая близости не чувствует, не осознает ее как близость, а он - осязает, обоняет, ищет губами губы и ждет не дождется паузы в словах.