Владимир Дудин
Федор Леднев – частый и любимый гость Нижегородского оперного театра. Фото Анастасии Коноваловой предоставлено пресс-службой театра
В нижегородском Пакгаузе на Стрелке состоялась премьера программы «Пеллеас и Мелизанда». Сочинения по пьесе Метерлинка, Форе, Сибелиуса и Регера впервые прозвучали в исполнении оркестра La Voce Strumentale под управлением Федора Леднева.
Нижегородский оперный театр быстро приучил публику к тому, что скучной и формально-академичной их афиша больше не будет, а во внешне импозантно-историческом, в современный корсет одетом концертном Пакгаузе и вовсе настроили прихожан на волну сплошных эксклюзивов и формат «первых исполнений», репертуарных новинок. И вот уже полный зал собирается здесь, чтобы впервые услышать песни Ханса Эйслера, квартеты Павла Хааса и Ханса Красы, опусы Шёнберга, абсолютные редкости Сибелиуса и Регера и многое другое. Когда в афише этого театра вдруг возникают имена героев пьесы Метерлинка – Пеллеаса и Мелизанды, о которых сегодня в мире знают главным образом благодаря опере Дебюсси, невольно закрадывается мысль и о том, что и одноименный шедевр французского оперного символизма доберется до этого театра в ближайшем будущем. И Форе, и Сибелиус написали музыку на сюжет «Пеллеаса и Мелизанды» благодаря драме Метерлинка, которая после премьеры в 1893 году в Буфф-Паризьен если и не получила долгой жизни на театральной сцене, то нашла большой отклик в литературных кругах – не говоря о композиторских, что лишний раз доказывает музыкальность поэтики Метерлинка. Сегодня название «Пеллеас и Мелизанда» мгновенно вызывает в памяти имя композитора Клода Дебюсси, премьера одноименной оперы которого состоялась в 1902 году в парижской Опера Комик. Эта опера идет во многих театрах мира, включая Мариинский, а до недавней поры – и Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко. Она продолжает будоражить воображение дирижеров и режиссеров историей роковой предопределенности, сумеречным эротизмом тревожной любви, таящей бесконечную неизвестность, жутковатым саспенсом, трепетной мистикой момента.
Габриэль Форе опередил на несколько лет Дебюсси, сочинив музыку для первой постановки пьесы Метерлинка на английском языке в Лондоне в 1898 году – после того как Дебюсси отказался от такого предложения, потому что уже писал оперу на этот сюжет. Ян Сибелиус взялся за этот сюжет также благодаря заказу Шведского театра в Хельсинки, которому тоже захотелось получить в афишу модную символистскую пьесу бельгийского автора. Музыка немецкого композитора Макса Регера оказалась в программе нижегородского концерта за компанию – как представитель той же эпохи, корнями связанной с символизмом, и его «Четыре симфонические поэмы» по картинам модного тогда салонного художника Арнольда Бёклина, увидевшие свет в 1913 году, стали интереснейшими и эффектнейшими открытиями для слушателей.
Концерт открыла первая «картина» Регера – «Отшельник, играющий на скрипке». У Бёклина босоногий седобородый монах в рясе играет перед иконкой, а слушают его три ангелочка – в час, когда свет, льющийся по диагонали аккурат на лысину монаха, спорит с тьмой в режиме «кьяроскуро». Регер сочинил смиренную тему, ведомую струнными с добавлением труб в кульминациях в духе хорала, очень напомнившую своей неспешностью тему «Прогулки» Мусоргского из «Картинок с выставки», словно этим опусом и вдохновленную. После «Отшельника» контрастом стала «Вакханалия», в которой композитор присочинил, кажется, намного больше, чем увидел на картине. Первая часть сюиты Форе «Пеллеас и Мелизанда» – «Прелюдия» стала идеальной метроритмической рифмой к «Отшельнику» Регера, благодаря которой слушатель продолжил знакомство с новой экспозицией. В «Пряхе» зажужжала нить судьбы в трехдольном метре, так знакомом по «Маргаритам за прялкой» что у Шуберта, что у Глинки, что у Гуно. «Сицилиану», вошедшую в сокровищницу симфонических интермедий и придавшую повествованию оттенок светлой меланхолии, сменила предсказуемая «Смерть Мелизанды» с мерным траурным шагом. А в «Смерти Мелизанды» в симфонической версии Сибелиуса она прозвучала родной сестрой «Смерти Озе» из «Пер Гюнта» Грига. И если у Форе в его сюите было больше условной элегантной театральности, то Сибелиус больше внимания сфокусировал на стилизации архаики, эпичности дискурса, напоминая старинные шпалеры, стилистику позднего Средневековья и раннего Ренессанса. Уже в зачине – «У ворот замка» он направил воображение в сторону холодной величественной Скандинавии. В музыке Сибелиуса любопытно было наблюдать за тем, как взаимодействует его композиторская мысль с модусом французского и позднеромантического. В номере «Три слепые сестры» явственно послышался отзвук «Сцены в полях» из «Фантастической симфонии» Берлиоза, а вслед за ним – и неизбежный отголосок рожка из «Тристана и Изольды» Вагнера. Концерт завершали две оставшиеся картины Регера – «В играющих волнах» и «Остров мертвых», ставший объектом, пожалуй, самого пристального внимания, коль скоро в памяти до того момента звучал аналогичный «Остров» Рахманинова, вдохновленный той же самой картиной. Милейший, воздушный, волшебный вальсок «В играющих волнах», вызывающий в памяти «Золотых рыбок» из «Карнавала животных» Сен-Санса, мог бы стать и идеальным треком для очередной серии про Гарри Поттера, еще одним альтернативным номером для рождественского концерта.
«Остров мертвых» Регера впечатлил, возможно, по первому впечатлению, намного больше привычного сердцу опуса Рахманинова. Он получился у него страшнее и безнадежнее, с прогрессией мощных волн, топящих в себе все, что было здесь, на земле. Маэстро Федор Леднев, безусловно, подарок для любого оркестра. Этот дирижер очень грамотен и основательно подкован, его подход к партитуре любого времени отличает повышенная толерантность и уважительность, он не упускает деталей, держит симфонический баланс и форму, его жест пластичен и точен, но это почти всегда – на почтительной дистанции, которой как будто не хватает самого главного: интерпретации. Так бывает на сеансах у психотерапевта, который не собирается вкладывать свою душу в проблемы клиентов, вынужденный выслушивать их с холодным рассудком. Возможно, это вопрос времени, возможно – уже черта исполнительского стиля. Одно дело – наследие позднего ХХ века или XXI, которое является коньком Федора Леднева, другое – наследие века позапрошлого, в котором эмпатии требуется все же чуточку больше. Но все же самая сильная сторона этого мастера – он всегда заставляет слушать, вслушиваться и вдумываться, а это в наше время очень дорогого стоит.
Нижний Новгород – Санкт-Петербург
