Трагический месяц август

Сейчас, в минуту потери и печали, легче всего сказать, что полтора года назад, когда Плучеку предложили уйти на заслуженный отдых и в его кресло художественного руководителя Театра сатиры "плавно пересел" Александр Ширвиндт, театр совершил непоправимую ошибку. Нет, все тогда сделали правильно. Плучек много болел, подолгу не появлялся в театре, а редкие его наезды порой заканчивались очередными приступами болезни. Он думал о новых постановках, но в конце концов возвращался к старым названиям. Ставил тоже долго, как это было принято в советские времена, но спектакли его - вот она, загадка творческого долголетия, которое сопротивляется физической старости и в конце концов превозмогает законы природы! - почти всякий раз доказывали, что театр жив, что труппа у Плучека по-прежнему замечательная. И на смену прежним кумирам старый худрук находит и выводит на сцену новых звезд.

С уходом Мастера уходит в прошлое и великая, а если и не великая, то прекрасная эпоха Театра сатиры. Присутствие Плучека, даже в старости и даже в дряхлости его, для Театра сатиры было благом. Его присутствие в театре, его длинные разговоры с выходами в историю, с рассказами, как это было у Мастера - Мейерхольда, - знак принадлежности к той высокой культуре репетиции и высокой культуре театра как процесса, рассуждения о времени - все составляло атмосферу этого дома.

Жизнь театральная и смерть театральная способны выдавать порой самые неожиданные рифмы и почти мистические совпадения. Как не вспомнить, что август - самый трагический месяц для Театра сатиры, потерявшего в августе Папанова, Миронова и вот теперь Плучека. Миронов умер во время рижских гастролей театра. Папанов умер в Москве, когда весь театр был на гастролях: актеры хотели все полететь попрощаться, но Плучек тогда не позволил сорвать спектакль┘ Валентин Николаевич Плучек умер в тот самый день, когда театр уехал на гастроли. Театр, которому он отдал всю свою жизнь и все силы, театр, который он выдумал (поскольку нигде в мире, говорят, нет театра сатиры) и заставил полюбить, который он держал десятилетия, не позволяя превращать сцену Театра сатиры в кабачок, так любимый миллионами телезрителей СССР и половиной труппы театра. Невысокого роста и, вероятно, недюжинных физических сил, он даже в самые суровые годы не отрекся от Мейерхольда, и теперь только понятно, что он был одним из последних представителей великой театральной эпохи. Мы расстаемся с ней, толком не зная, что именно теряем.