Не читайте Блока

Вот если бы жить в этом доме… Фото Владимира Захарина

Не читали никогда Блока и не читайте. Опасно это. Вот стихотворение Ляли Цыпиной, написанное в 2015 году:

Вот если бы жить в этом доме

С крылечком, с окном на углу,

Где штора в скругленном

проеме

Скрывает уютную мглу

Манящего старого быта:

Подзоры, беленая печь,

И стол, кружевами накрытый.

Как будто бы можно сберечь

Ушедшей эпохи приметы –

Размеренный старый уклад,

Вернуться из этого лета

Хотя б на столетье назад.

В век ясности русского слова

И поисков русской судьбы –

И, может, начать ее снова

С простой деревянной избы.

Не отпускают меня эти стихи, хоть и не разделяю я мысли о былой, померкнувшей ныне ясности русского слова. Сам не знаю, почему не отпускают – погода, что ли, за окном тоскливая. Или годы берут свое. Вынужден признаться, что в моем возрасте новелла про бугорок могилы одинокой в белом кристаллическом снегу волнует больше, чем повесть о первой любви. И ностальгии особой о том, что прошло, нет. Молодость не воротишь. А все-таки у стариков, любящих поэзию и ее фантазии, есть одно особое средство хотя бы ненадолго забыть свои печали, и я вам сейчас о нем расскажу.

Но для начала, как советует это стихотворение, хочется мне вспомнить что-нибудь такое из прошлого – своего ли или даже не своего, а того, громко именуемого историческим. Почему бы и правда не сделать этого, если не имеется других занятий. Если нет поблизости ни той легендарной Няни, которая могла бы составить тебе незаменимую компанию, ни той легендарной Кружки. Налитая в нее влага, как известно, в тот же момент становится в тысячу раз слаще. Если даже медицина пить ее тебе теперь не рекомендует. Если ты и сам чувствуешь, что уже нельзя.

Хорошо, что в мире есть поэзия, с которой и без алкоголя можно обходиться.

Как там у Ахматовой?

Меж сосен метель присмирела,

Но пьяная и без вина,

Там, словно Офелия, пела

Всю ночь нам сама тишина.

Ахматовой тишина пела о своем, а у меня на душе сейчас вот это стихотворение, где уже другая поэтесса, Мария Маркова, о своем поет: «Всё музыка, всё чьи-то голоса, больного сердца темные леса, прикосновенье времени и духа легчайшего, как мамина рука. Ты постели мне, друг мой, облака из птичьего потерянного пуха, из снега, что над городом летит. Ты мне дорогу эту освети и отведи меня к садам вишневым. Там Чехов, там история страны, там все мои прочитанные сны, там бабушка молоденькая снова. У ней такое ясное лицо. Она выходит утром на крыльцо, завязывая ситцевый платочек. Меня еще в помине даже нет, но есть иное – чей-то яркий свет, душа растет из теплых плотных строчек. Там бабушка читает иногда, что жизнь бежит, как талая вода, что всё на свете – музыка и мука. А я расту за тонкой темнотой, за воздуха невидимой чертой, за пустотой пугающего звука, где для меня уже намечен срок, как белый крестик, съеденный мелок и на доске еще иные знаки – слова, слова, полынные слова, больного сердца дикая трава, кораблики из клетчатой бумаги. Всё музыка – она всему виной. Играет патефончик за спиной. На черную пластинку снег ложится. И вслушиваясь в прошлое свое, на кухне тихо бабушка поет, и надо мной – стоит, и мне же – снится».

Да, какое все-таки счастье, что есть в мире поэзия – ее музыка и ее безумие!

Поэты щедрый народ – делятся со всеми лучшим, что у них есть. А есть у них, как написала когда-то Белла Ахмадулина: «Дивный выбор всевышних щедрот: ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль». А у их читателей есть еще больше. Читатель может в любую минуту открыть книгу любого поэта и сказочным образом превратиться в него. Для этого ему достаточно просто повторить хотя бы одно не очень понятное, но, без сомнения, магическое слово из набора, предложенного Ахмадулиной. В ясное майское утро, совершив это чудотворное действие, он может, например, вернуться на столетье назад (ну, точно, как в стихотворении, помещенном в начале заметки) и стать самим Александром Блоком. И тогда уж с полной верой в реальность происходящего произнести:

Я и молод, и свеж, и влюблен,

Я в тревоге, в тоске и в мольбе,

Зеленею, таинственный клен,

Неизменно склоненный к тебе.

Теплый ветер пройдет

по листам –

Задрожат от молитвы

стволы,

На лице, обращенном

к звездам, –

Ароматные слезы хвалы.

Когда вокруг безлюдный пейзаж, это совсем не опасно. Пока никто его не видит, читатель, даже если он старик, без труда может обратиться в юношу и, различив перед собой прекрасный девичий силуэт, воскликнуть:

Ты из шепота слов родилась,

В вечереющий сад забралась

И осыпала вишневый цвет,

Прозвенел твой весенний

привет.

С той поры, что ни ночь,

что ни день,

Надо мной твоя легкая тень,

Запах белых цветов средь

садов,

Шелест легких шагов у прудов,

И тревожной бессонницы прочь

Не прогонишь в прозрачную

ночь.

И ничего, что это уже восклицал когда-то Блок, никто читателя за это за руку не схватит и укорять не станет. И вот тогда-то, в полной мере ощутив эту восхитительную вседозволенность, он может коснуться руки этой, вдруг возникшей из ниоткуда девушки и постоять с ней под весенним солнышком, слушая самую чудесную музыку, которая когда-либо звучала на этой земле.

Свирель запела на мосту,

И яблони в цвету.

И ангел поднял в высоту

Звезду зеленую одну,

И стало дивно на мосту

Смотреть в такую глубину,

В такую высоту.

Свирель поет: взошла звезда,

Пастух, гони стада…

И под мостом поет вода:

Смотри, какие быстрины,

Оставь заботы навсегда,

Такой прозрачной глубины

Не видел никогда…

Такой глубокой тишины

Не слышал никогда…

Смотри, какие быстрины,

Когда ты видел эти сны?..

И это, может, самое мудрое, что может сделать читатель в такое утро. Особенно немолодой читатель. И это, может, самое грандиозное, на что способна оказалась волшебница-поэзия.

Не для этого ли долгие века трудились ее великие мастера, таившие в глубине души одну заветную мысль: изменить своими строками бурлящую, не чувствуя берегов, жизнь. Чтобы стала окружающая их действительность немного лучше и переносимее.

И если вы думаете, что эти мои слова – сарказм, то вы ошибаетесь. Или, наоборот, возможно, вы правы.