В зеркалах

В Семене Кирсанове долго видели только тень Маяковского, а ведь их стихи невозможно спутать. Фото РИА Новости

Единственный сын сошел с ума (как начинают жить стихом)

Родители, ничем не примечательные одесские обыватели (отец кроил одежду для горожан, мать занималась домохозяйством), вот уж никогда не думали, что сын начнет скрести пером по бумаге – и не просто умножать «четырежды восемь – тридцать два» или корпеть над заданными переводами с русского на латинский и писать сочинение на тему «Река в лунную ночь», а сочинять стихи, да еще какие: «Со стены Николку вон!» (на стене гимназии, в которой он учился, висел портрет Николая). Пусть и при Керенском, но мало ли чего может случиться, сегодня Александр Федорович, а завтра…

Но завтра пришли большевики, «Николку» выкинули из Зимнего, и беспокоиться уже было не о чем. В новую эпоху Кирсанов, вспоминая о прошедших днях, в стихотворении «Моя автобиография» писал:

Сыплются рокотом

дни подряд.

Вырасту доктором

я (говорят).

Будет нарисовано

золотом букв:

«ДОКТОР КИРСАНОВ,

прием до двух».

Но мечты родителей разбились о непреодолимое желание сына, доктором он не стал – стал поэтом:

Ах, вышло иначе,

мечты – пустяки.

Я вырос и начал

писать стихи.

Отец голосил:

– Судьба сама –

единственный сын

сошел с ума!..

А в «Автобиографии», написанной для книги Алексея Крученых «15 лет русского футуризма», вышедшей в 1928 году в издательстве «Всероссийский союз поэтов», вспомнит, что соученики – «большей частью чиновничьи сынки», за «Николку» его побили, но «классный надзиратель, чудесный человек», которого лет через пять он встретил в красноармейской форме, «оставил класс без обеда» и, прочтя творение юного стихоплета, «ласково сказал: «Ишь ты, футурист!»

Пошел вон! (инвектива Ильфа)

Ноги сами собой привели безусого юнца в дом на улице Петра Великого, где в богатой квартире с венецианскими стеклами собирались в те времена Валентин Катаев и его брат Евгений Петров, Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Илья Ильф – уже известные в городе молодые поэты и прозаики, мечтавшие о мировой литературной славе. Несмотря на возраст и разность литературных вкусов – кружковцы были приверженцами классических традиций, автор «Николки» исповедовал футуризм, – его приняли. Как рассказывал сам Кирсанов, «с удивлением», поскольку «существовал большой контраст между моим ростом, возрастом и словотворческим характером моих стихов». Сергей Бондарин, участник «Коллектива поэтов», уточняя, говорил об изумлении, которое испытали собравшиеся, когда перед ними предстал «в коротких штанишках четырнадцатилетний футурист-будетлянин Сема Кирсанов», поразивший собравшихся «зычным чтением своих звучных стихов». Однако надо было выяснить, кто любимый поэт юного будетлянина, и когда, продолжает Бондарин, задали этот волновавший всех вопрос, «он пробасил: «Крученых!» Все остолбенели – это был моветон. На что Багрицкий подумал и сказал: «Ну хорошо, будете за продуктами бегать».

О том, что произошло дальше, вспоминала Нина Гернет, присутствовавшая на этом «допросе»: «Потом кто-то спросил его, как он относится к Пушкину? Точного ответа мальчика не помню, но смысл был такой, что Пушкин кончился и нам не указ. Все помолчали. И вдруг от окна, где сидел Ильф, раздался спокойный, ровный голос: «Пошел вон!»

Но мальчик оказался не робкого десятка, «вон» не пошел и продолжал посещать «Коллектив» до самого его распада в 1922 году.

Под крылом Маяковского (мастер и подмастерье)

В 20-х годах в переворошенной революционным бытом России в первых поэтах ходили (и это признавали и критики, и читатели, что бывает довольно редко) Маяковский, Есенин и Пастернак.

Из этой тройки Кирсанову ближе всего был громокипящий Маяковский, с которым он познакомился в 1922 году в Одессе. Юный стихотворец пробился к нему и попросил выслушать стихи. Первый футурист выслушал, одобрил, но только через два года, напечатав в своем ЛЕФе пришедшееся по душе:

Эх, кому бы, кому

Научить меня уму?

И хожу середь полей 

без памяти.

Обучи меня, Михей, грамоте!

В школе – стены бе-елые, 

белю-сенькие,

в книжках – буковки 

малю-у… малюсенькие.

Глаз неймет,

зуб неймет –

хвостики

да усики.

Поучусь, будет впрок, –

задавай, Михей, урок!

С них и началась литературная жизнь молодого Кирсанова в столице под опекой бунтаря-главаря. «В Москве тепло принят лефовцами, – напишет он в автобиографии. – Начинаю печататься в прессе. Живу плохо, голодаю, сплю под Кремлевской стеной на скамье. Приезжает из Америки Маяковский. Дела улучшаются. Пишем вместе рекламные стихи и агитки».

Но одними агитками дело не кончилось, Маяковский брал его в попутчики в своих поездках по Союзу, а в 1928-м почти целый номер «ЛЕФа» отдал под поэму «Моя именинная», из которой, по воспоминаниям Лили Брик, любил напевать отрывки и которая после публикации в журнале в том же году вышла отдельной книгой в издательстве «Земля и фабрика».

А потом случился разрыв – в начале зимы 1930 года Маяковский объявил «городу и миру», что вступает в РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Непримиримую к «попутчикам» (так назывались писатели, не состоявшие в партии, но лояльные советской власти) возглавлял главный редактор журнала «На посту» Леопольд Авербах, на протяжении многих лет беспощадно, с пролетарской ненавистью травивший всех, кто был не с напостовцами (так называли писателей, группировавшихся вокруг журнала), – Булгакова, Замятина, Пильняка, не раз и не два громко и грозно, во всеуслышание призывавший разгромить своих идейно-литературных противников.

Друзья и единомышленники Маяковского не поняли и отвернулись – верность сохранили Брики.

Николай Асеев вспоминал о чувстве растерянности входивших в близкое окружение поэта: «Нам казалось это недемократичным, самовольным: по правде сказать, мы сочли себя как бы брошенными в лесу противоречий. Куда же идти? Что делать дальше? И ответственность Маяковского за неразрешенность для себя этих вопросов огорчала и раздражала».

Среди тех, кто не понял, был и Кирсанов. Однажды, встретившись, учитель не подал руки своему ученику. Ученик оскорбился и 8 февраля 1930 года в «Комсомольской правде» опубликовал стихотворение «Цена руки», в котором были такие строки:

Пемзой грызть,

Бензином кисть облить,

Чтобы все его рукопожатья

Со своей ладони

соскоблить.

Он первым из советских поэтов возродил фигурные стихи. Из книги «Слово предоставляется Кирсанову» (ГИЗ, 1930)

О появлении Кирсанова в окружении Маяковского, закончившемся разрывом, вспоминала близкая подруга поэта, художник Елизавета Лавинская: «Помню… появление мальчика Кирсанова на Гендриковом. Приехал он прямо из Одессы, выглядел юношей лет семнадцати-восемнадцати, да так оно, наверное, и было. Худенький, черноглазый, задорный, темперамент из него так и лез. Читал блестяще свои стихи и восторженно смотрел на Маяковского. Веяло от него молодым фанатизмом лефовца и непривычной для москвичей непосредственностью. Жить ему было абсолютно негде, и он с месяц спал у нас на столе. Маяковский с большой теплотой относился к нему и радовался его стихам. По-моему, Кирсанов не в достаточной мере оценил и понял это отношение великого поэта к поэту начинающему. Да это получилось не только с Кирсановым, но и вообще со многими, очень быстро теряющими чувство дистанции: несколько раз их напечатали – и они уже на равной ноге, они уже критикуют и т.д. С Кирсановым это особенно быстро произошло. Обласканный Лилей Юрьевной, он, конечно, попал в число ее любимчиков, потерял всякое чувство меры. И когда в 1929–30 годах Маяковский, разогнав ЛЕФ, пошел в РАПП, Кирсанов с высоты своих теоретических позиций перестал подавать Маяковскому руку».

Помириться им было не суждено – через два месяца, 14 апреля Маяковский покончил с собой в квартире на Лубянском проезде. Много лет спустя, анализируя взаимоотношения поэтов, литературовед Михаил Гаспаров напишет: «Кирсанов клялся именем Маяковского, но чем дальше, тем больше тосковал о том, что в нем видят только сходное с Маяковским и не видят несходного, своего, – тосковал тем горше, что Маяковского он по-настоящему любил и отрекаться от него не хотел. Маяковский был в советской культуре как бы заместителем всей поэзии начала XX века, а Кирсанов оказывался как бы заместителем заместителя. «Кирсанов – поэт вторичный», – чувствовалось в самых снисходительных отзывах советской критики; между тем ни один критик не спутал бы стихов Кирсанова со стихами Маяковского или Асеева».

К вопросу о гавайской гитаре (Нащокинский пер., дом 5, кв. 10)

В конце 20-х – начале 30-х партия стала закручивать гайки в литературе. В литературной печати травили Пильняка (расстреляли в 1938-м), Замятина (разрешили выехать за границу в 1931-м), Булгакова (дали умереть в своей постели – дожил до 1940-го), Хармса (после второго ареста в августе 1941-го скончался в тюремной больнице в феврале 1942-го), Клюева (расстреляли в 1937-м) – в 1934 году пришли за Мандельштамом.

Кирсанов был его соседом. Анна Ахматова вспоминала: «13 мая 1934 года его арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда… Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи... Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной у Кирсанова играла гавайская гитара…» (Листки из дневника. 1958–1964).

В 1969-м Александр Галич напишет посвященную Мандельштаму песню «Возвращение на Итаку»:

Всю ночь за стеной ворковала

 гитара,

Сосед-прощелыга крутил 

юбилей,

А два понятых, словно два 

санитара,

А два понятых, словно два 

санитара,

Зевая, томились у черных 

дверей…

Галич, предваряя исполнение, обычно говорил: «...в квартире, где он жил, находились он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна Ахматова, которая приехала его навестить из Ленинграда. И вот они сидели все вместе, пока длился обыск, до утра, и пока шел этот обыск, за стеною, тоже до утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не знавшего об обыске, запускали пластинки с модной в ту пору гавайской гитарой...»

Однако «прощелыга» (по Толковому словарю Ожегова – пройдоха, плут) звучало уничижительно и вызывало у слушателей негативный отклик. Как справедливо писал Вадим Перельмутер, вот и был готов «образ даровитого баловня судьбы, который полон, упоен собой, а происходящее вокруг, с другими, – трын-трава…» («Не преодолевший формализм», «Арион», 2006, № 1). Кстати, и юбилея у Кирсанова никакого не было – 40 лет ему должно было исполниться в сентябре.

А вот свидетельство сына поэта, историка и переводчика Владимира Кирсанова. По его словам, в начале 1934 года семья переехала в новую квартиру недалеко от Гоголевского бульвара (Нащокинский переулок, дом 5, кв. 10). «В надстройке верхнего этажа этого дома квартиру получили многие писатели; через стену соседом Кирсанова был Осип Мандельштам, живший в другом подъезде. Между ними установились добрые отношения, они часто выходили на плоскую крышу дома прочитать друг другу стихи. Соседство двух поэтов впоследствии дало повод Ахматовой отметить, что «когда арестовывали Мандельштама, за стеной у Кирсанова играла гавайская гитара». Однако это никоим образом не должно бросить тень на отношение к Мандельштаму Кирсанова, который не только восхищался его поэзией, но и был одним из немногих, кто в то время помогал ему материально».

Пирогом не купишь (Фома Смыслов)

Александр Твардовский придумал Теркина. Кирсанов – Фому Смыслова. И поэма «Василий Теркин», и «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата» строились по законам стихотворного лубка и были написаны простым, доступным, «народным» языком. Фома Лукич на фронтах Отечественной, по свидетельству тех, кто выжил в этой беспощадной войне, был не менее популярен среди солдат, нежели герой Твардовского.

Первым – литературным – откликом на появление Фомы стала статья Юрия Нагибина в «Красной звезде» (19 августа 1943 года), высоко оценившего сочинение Кирсанова. Герой поэта поучал: «Без дисциплины солдат не солдат. От смелого смерть бежит. Важна смелость, да нужна и умелость. Разведывай немцев умеючи, разглядывай всякие мелочи, ходи не шурша, лежи не дыша, умело ползай – вернешься с пользой. Помни – в Красной Армии служим. Значит, владей и собой и оружьем!»

Но Фома не только учил, но и рассказывал разные истории из фронтовой жизни, которые нравились солдатам. Особой популярностью пользовалась распространявшаяся на листовках история «Смотри в оба!» – о «бабе-шпионке», встреченной на одной из фронтовых тропинок, предлагавшей ему сначала откушать «огурец с расстегайчиком», а затем… Короче, дело было так, продолжал бывалый солдат: «Шел я вчера из штаба, справил наряд. Гляжу – по тропинке баба. Не молода, не стара, а глазами больно хитра.

«Боец, а боец!» – «Тебе чего?» – «А ничего. Не желаете ли съесть огурец? Вы хотя человек пожилой, а давно не видались с женой. Огурчик-то съесть не худо…» – «А ты откуда?» – «Иду, боец, из немецкого плена. Споткнулась о полено, ушибла колено, вишь, какая ссадина, разболелась за день она. Хочу сесть, пирожок съесть и выпить по-дружески с тобой по кружечке. Возьми расстегайчик с маком – больно лаком».

Думаю я: откуда столько еды набрала паскуда? А она трещит, балаболит, что немец никого не неволит, кто немцу служит, тот не тужит... Говорит, что войною сыта, что зря пропадает ее красота, что я мужик пригожий, на мужа ее похожий».

Но устоял соскучившийся по женской ласке Фома, не поддался на все ее ухищрения: «Нет, пирогом не купишь – кукиш!» И повел «бабу к штабу»: «Пирожок-то хорош на вид, а внутри ядовит».

Бойцы читали, похохатывали и пускали листовки на самокрутки – солдатских баб на фронте не было, были «офицерские жены». Кирсанова за его «лубок» не только хвалили, но и критиковали. Но как бы там ни было, «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата», его истории и поучения пользовалось на фронтах успехом, хотя со временем герой, находивший выход из любых положений, был забыт – в читательской памяти утвердился Василий Теркин.

Сам поэт, выступая 8 февраля 1944 года на IX съезде Союза писателей СССР, объяснил критикам смысл своего «Фомы»: «Что такое «Фома Смыслов»? Раешник, ухудшенный вид литературы для простых людей? Тысячу раз нет. Я утверждаю, что ни на одну свою вещь я не потратил столько труда... Я обратился к русскому старинному лубку, взял и усовершенствовал построение фразы, добился строгости композиции в этом малоизученном жанре. Я изучил народные заговоры от меча, от пули, от дурного глаза… Я добился успеха только потому, что возродил в «Фоме Смыслове» исчезнувший русский стих, сохранившийся только в пословицах. «Фома Смыслов» – это мой эпос».

А вы смогли бы (циркач стиха)

Кирсанов первым из советских поэтов продолжил традиции русского фигурного стихотворчества, известного аж с XVII века, когда поэт и проповедник Симеон Полоцкий писал стихи в форме сердца и лабиринта («От избытка сердца уста глаголят», 1661), да и сам тайный советник Гаврила Державин в веке XIX не пренебрегал сочинять фигурные стихотворения («Пирамида», 1809).

Экспериментировали и в начале XX века – в России фигурными стихами Валерия Брюсова восхищались экзальтированные барышни, на Западе любители поэзии ценили «каллиграммы» (от «каллиграфия» и «идеограмма») Аполлинера (для своих необычных стихов он придумал новое слово, которое, между прочим, вошло и в другие языки, включая русский). Семен Кирсанов не был бы формалистом, если бы прошел мимо фигурного словотворчества и в 1925 году не сочинил стихотворение «Мой номер» (см. иллюстрацию). Такие фигурные стихи встречались в книге «Слово предоставляется Кирсанову», выпущенной в 1930 году ГИЗом и в конструктивистском стиле оформленной художником Телингатером. Это был один из немногих шедевров советского книгоиздания тех лет – озорные рисунки (даже сам портрет поэта, вынесенный на обложку, представлял дружеский шарж, наполовину графический, наполовину смонтированный из фрагментов фотографий) удачно рифмовались со стихами Кирсанова.

Он начинал в 20-х как формалист, в 30–40-х продолжал свои эксперименты, но в 50-х разочаровался, о чем рассказал Евгений Евтушенко в книге «Волчий паспорт» (1998).

P.S. Совет старого формалиста (поэзия – автомобиль скорой помощи)

В оттепель молодые поэты, бунтари и формалисты, пытались повторять то, что делал Кирсанов во времена ЛЕФа. Одним из них и был Евгений Евтушенко, однажды обратившийся к своему тогдашнему кумиру за поддержкой: «Уже седеющий поэт грустно посмотрел на меня: «Вы думали, наверно, что мне понравятся ваши стихи, потому что они похожи на мои? – спросил он. – Но именно поэтому они мне и не нравятся. Я, старый формалист, говорю вам: бросьте формализм. У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложненный, но он должен быть необходим людям… Настоящая поэзия – это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль скорой помощи, который несется, чтобы кого-то спасти…»

P. P. S. О миногах и осьминогах

Пестрый зал в ресторане ЦДЛ пестрел автографами, изречениями и дружескими шаржами посещавших его писателей (потому и прозывался пестрым). Разумеется, прозаики под автографами оставляли нечто прозаическое, поэты – одну-две строки. Семен Кирсанов размашисто расписался: «Съев блюдо из восьми миног, не мни, что съеден осьминог!»