Царь всегда один

Автограф Микушевича на учебной работе Галины Щербовой. Фото из архива автора

О Владимире Микушевиче (5 июля 1936, Москва – 23 октября 2024, Москва) я узнала, поступив в Институт журналистики и литературного творчества. Философ, поэт, переводчик, эрудит, блестящий оратор, он не поддавался ранжированию, в кругу современных ему литераторов стоял особняком. Его публиковали, высоко ценили, уважали, приглашали на диспуты, интервьюировали, но ему, знавшему себе цену, убежденному в своем таланте и в значительности своих произведений, несущих сакральный смысл, было нужно больше. Нужна была наэлектризованная вниманием аудитория. Микушевич искренне любил ее. И в такой же степени от нее зависел. Студенческая среда как нельзя лучше отвечала его устремлениям. Он строил речь как пространственную конструкцию, опираясь на фундаментальные знания и эрудицию, на личные убеждения. Прямо заявлял о своих гражданских позициях – монархист, православный, верный Москве, верный России. Каждую фразу он произносил с одним и тем же интонационным рисунком и заканчивал уверенно и категорично, что характерно для людей не сомневающихся. Никто не помышлял возомнить себя умнее Микушевича, но также никто не смел не ответить на его вопрос. Дорожа в собеседнике способностью мыслить, Владимир Борисович никогда не отвечал отрицанием, каким бы невнятным ни был ответ. Вначале вроде бы соглашался, но лишь затем, чтобы немедленно начать увязывать со своей мыслью, порой приводя к противоположному выводу. Из любого заявления он мог выстроить оригинальное умозаключение, одновременно поражающее парадоксальностью и точностью.

Когда на семинаре он читал свои переводы, становилось понятно, что он не переводил стихи, а учил их авторов говорить на хорошем русском языке. Как-то читал переводы из Рильке. Образы возникали перед глазами, я видела стихи, видела цветок и камень в прозрачной воде пруда. Как о всяком заметном, неординарном человеке, о Микушевиче среди литераторов ходили легенды. Он вроде как рассказывал кому-то, что имеет ежедневный план перевода 300–350 строк. Удивительно, но вполне соответствует его невероятной работоспособности.

Небольшого роста, плотный, он всегда ходил с портфелем и увесистой палкой, которую ловко устраивал рядом с собой так, что она не падала, не мешала, но была обязательным атрибутом, подобным царскому жезлу. Сидя за кафедрой, читая лекцию или слушая выступление, он непрерывно играл пальцами – большим, указательным и средним.

Дважды в год Микушевич приглашал студентов к себе на дачу в Малаховку: на Татьянин день и в июле на свой день рождения. Человек до 30 могло набиться в комнату, где был накрыт стол. В один из приездов всплыла тема плохих книг, которые заполонили магазины, личные и общественные библиотеки. Микушевич тут же предложил в следующий раз совершить акцию сожжения.

Как-то на семинаре говорили о поэзии и прозе, учитель виртуозно обосновал свое положение, что эти жанры – одно и то же. На следующий семинар я принесла эссе «Совсем не одно и то же». Предупредила, что неоднократно упоминаю Бродского. Микушевич убрал листы со словами, что он не приемлет Бродского, потому что у него нет зверей и птиц, нет женской плоти.

Однажды Микушевич спросил меня: «Что вы наблюдаете на рубеже тысячелетий, не замечаете отягощенности людей культурой?» Я: «Не замечаю». Он: «Люди разочарованы в себе и усталы». Тогда же ему задали вопрос: «Если наша культура угасает, то когда возникнет новая?» Он сказал: «Может быть, никогда».

Владимир Борисович как-то высказался, что эссе – смерть литературы в новом тысячелетии. Свое мнение об этом он изложил в отзыве на мою дипломную работу: «Эссе не скрывает своей литературности, но подчеркивает ее, вернее, позволяет себе литературность, так как позволяет себе все, и это не вседозволенность, а четкая особенность жанра, отграничивающего себя от жанров, где не допускается то или другое. Эссе отличается от научного трактата или публицистической статьи тем, что не убеждает читателя в своей правоте. Правота эссе – интерес, который эссе вызывает, а этот интерес заключается в позиции автора, увлекающего нас независимо от того, готовы ли мы разделить эту позицию или нет».

Как-то я читала на студии эссе о прогнозах. Микушевич высказал такую мысль: 

«В гадании люди боятся зла. В будущем людей не ждет ничего, кроме зла... 

Карма несет только зло. Злу противопоставлена благодать. Но тот, кто гадает, отказывается от благодати. Даже если гадает сам себе».

Приведу несколько выдержек из отзывов на мои учебные работы.

Реферат на тему «Образ истинной веры. Художник М.В. Нестеров»: «Вместе с Гоголем Нестеров восхищается «Явлением Христа народу» А. Иванова и вместе с Достоевским отмежевывается от слишком светской живописи Н. Ге. Признаюсь, я прохожу этот путь вместе с Нестеровым.  Слишком категоричным представляется мне название Вашего реферата: «Образ истинной веры». По-моему, такой образ можно найти только в иконописи, а живопись Нестерова при всех своих религиозных вдохновениях остается живописью. Отсюда мятущаяся, болезненная грусть в его письмах. Я бы сформулировал мою мысль так: искусство нуждается в вере, а истинная вера в искусстве не нуждается. Недаром Сергий остался тайновидцем Троицы, а написал «Троицу» Андрей Рублев».

Реферат-этюд «Медведь в русских сказках»: «Особенно понравился мне психологический анализ медведя. Из «меланхолической заторможенности» «в контексте пауз» возникает образ, мучительно знакомый: «Изначальная расслабленность, созерцательность этого персонажа делают его истинно лирическим героем». Тут меня осенило: это же медведь из пушкинского «сна Татьяны». Недаром он называет Евгения Онегина своим кумом. Евгений – такой же медведь в своем роде. С этой линией связана сложная символика русского медведя. По-видимому, медведь был тотемом восточнославянских племен. Возможно, через медведя осуществлялась некая изначальная, восходящая к арийской прародине связь славян с кельтами. Имя легендарного короля Артур также соотносится с кельтским словом «медведь», что подтверждает царственность этого человекозверя».

Реферат «Композиция «Божественной комедии» Данте»: «По-моему, с «Божественной комедией» соотносится именно «Страшный суд» Микеланджело, как дерзание изобразительного искусства, бросающего вызов поэзии. Существенно при этом, что Микеланджело – скульптор. Не потому ли Осип Мандельштам так ядовито иронизирует над теми, кто дает Данте в руки резец и позволяет скульптурничать или ваять».

Только по одним цитатам Микушевича можно оценить масштаб разговора, состоявшегося на семинаре в феврале 1999 года и вместившегося в одну пару: «Шекспир ничего не придумывал. Гениальные поэты ничего не придумывают»; «Деконструкция разрушает стихотворение и сама же его восстанавливает»; «Юродство – публичное дело. Нельзя юродствовать наедине с собой»; «Царь всегда один».

Лекции и монологи Микушевича были фантастическим нагромождением его оценок, обоснований или опровержений. Для него был жизненно важен собеседник. Не представляю, кто мог бы состязаться с Микушевичем в интеллектуальной схватке. Да он и сам это понимал, неся в себе неутоленную страсть к диспуту.  

Читайте также: Зелеными стрелами звезды сбивать