Первое слово дороже второго не всегда

Фото Vecteezy

На днях многие СМИ выпустили материалы с яркими заголовками, откликнувшись на решение Арбитражного суда Московского округа, который при вынесении решения официально сослался на принцип «первое слово дороже второго». Суд указал, что такое поведение нарушает принцип эстоппеля – норму, запрещающую сторонам вести себя противоречиво и отказываться от ранее признанных фактов, если на них опиралась другая сторона.

Чтобы понять, почему вокруг эстоппеля (анг. – estoppel, от to estop – лишать права возражения) в российской практике столько путаницы, полезно вспомнить, откуда он вообще взялся. Эстоппель – это не про «первое слово» и не про наказание за непоследовательность. Он родился в англо-саксонском праве как инструмент защиты доверия. Логика проста: если одна сторона своим поведением создала у другой разумное ожидание, а та на это ожидание оперлась и понесла издержки, первая не может потом резко изменить позицию. Ключевые элементы здесь – доверие, разумная опора и причиненный вред.

В английском и американском праве эстоппель всегда привязан к фактическим последствиям поведения. Суд каждый раз задает конкретные вопросы: было ли разумно доверять, понесла ли другая сторона ущерб, будет ли несправедливым позволить изменить позицию. Это тонкий инструмент оценки обстоятельств, а не формула. Именно поэтому там существует множество разновидностей эстоппеля – promissory (анг. – вексельный), equitable (анг. – справедливый), proprietary (анг. – вещный) и пр., – и ни одна из них не применяется автоматически.

В континентальной Европе схожая идея прижилась под видом принципа добросовестности и запрета противоречивого поведения. Понятие venire contra factum proprium (лат. – никто не может противоречить собственному предыдущему поведению) в Германии или bonne foi (фр. – добросовестность) во Франции – это не процессуальные дубинки, а ориентиры, которые суд применяет крайне осторожно, понимая, что любое ограничение права на защиту требует серьезного обоснования.

Российская версия эстоппеля возникла поздно и во многом искусственно. Ее начали активно развивать в арбитражной практике как способ дисциплинировать бизнес и отсекать злоупотребления. На этом этапе логика еще сохранялась: эстоппель как реакция на недобросовестную игру. Но затем произошел типичный для нашей системы перекос. Инструмент, задуманный как исключение, стал восприниматься как универсальный прием, позволяющий быстро закрыть дело.

В результате эстоппель у нас нередко работает не как защита доверия, а как санкция за сам факт изменения позиции – независимо от причин. Новые доказательства, выявленные обстоятельства, ошибки прежнего представителя перестают иметь значение. Само «второе слово» начинает восприниматься как процессуальное нарушение. Это принципиально расходится с мировой практикой, где эстоппель никогда не подменяет анализ доказательств и не освобождает суд от обязанности разбираться в деле.

Именно в этом контексте особенно показательно недавнее решение арбитражной кассации, фактически напомнившей судам старую детскую формулу – «первое слово дороже второго». Формула звучит почти безобидно, но в юридическом контексте за ней скрывается серьезная проблема: как в российском процессе эстоппель давно превратился из инструмента добросовестности в удобную замену судебного мышления.

Типовая картина выглядит знакомо. Суд первой инстанции отказывает в экспертизе, не исследует переписку, не вникает в контекст. А затем – уже на апелляции или в кассации – все эти процессуальные провалы прикрываются ссылкой на то, что «сторона ранее заявляла иную позицию». На этом анализ заканчивается. Первое слово сказано – значит, оно и «дороже».

В этом смысле решение кассации важно не метафорой, а тем, что за ней стоит. Суд фактически говорит: эстоппель – это не индульгенция для процессуальной лени. Нельзя сначала не разбираться в доказательствах, а потом прикрываться тем, что сторона «сама виновата». Если суд не исследовал переписку, не дал оценку доводам, не назначил экспертизу, никакое «первое слово» не спасет решение.

Это не революция и не смена доктрины. Скорее редкая попытка вернуть понятию его нормальный смысл. Эстоппель – это исключение, а не универсальный ключ. Он работает только после того, как суд выполнил свою основную функцию – разобрался в обстоятельствах дела. В противном случае он превращается в инструмент давления, а не в механизм справедливости.

Самое тревожное здесь даже не в эстоппеле как таковом, а в общей привычке подменять процессуальную работу формальными конструкциями. «Раньше говорили иначе», «не заявляли своевременно», «выбрали такую позицию» – эти фразы давно стали процессуальными заглушками.

Они позволяют суду не задавать себе неудобных вопросов и не объяснять, почему одни доказательства проигнорированы, а другие приняты на веру.

Кассация в этом деле делает осторожный, но важный шаг. Она напоминает: суд – это не регистратор версий сторон и не нотариус первого заявления. Суд – это орган, который обязан сомневаться, проверять и перепроверять. И если между первым словом и реальными обстоятельствами дела возникает конфликт, дороже должна быть не формула, а факты.

Изменит ли это практику на местах – вопрос открытый. Российская судебная система умеет превращать даже здравые сигналы в формальность. Но сам этот сигнал показателен. Он говорит об усталости вышестоящих инстанций от процессуального автоматизма и о понимании того, что право – это не набор удобных слов, а ответственность за принятое решение.

Потому что если первое слово действительно становится дороже истины, суд перестает быть судом. Он превращается в игру в цитаты. А это уже совсем другая история.