Разговор не про Это

Если бы меня попросили определить одной фразой, что представляет собой фильм «Остров», то я бы сказала, что это – наш ответ «Коду да Винчи». Нет, не дай бог, не в смысле полемики. Просто они образуют идеальную оппозицию. Действительно, там, где в одном случае – гностическая идея, в другом – канонический агностицизм. Один фильм настолько же глобалистичен, насколько другой – укоренен в национальной почве. Хотя, на первый взгляд, у них нет ничего общего. Кроме темы, о востребованности которой свидетельствуют они оба. Один на языке масскульта, а другой – на языке авторского кино. А сама тема – скользкая и почти запретная: вера, о которой, в отличие от другой интимной сферы – секса, не принято говорить нигде, кроме специально отведенных мест.

Между тем многое свидетельствует о необходимости разговора. Издательства вот почему-то штампуют романы-апокрифы. Евангелие от Магдалины, Иуды и т.д. и т.п. пользуются популярностью у читающей публики. С другой стороны, напишешь о чем-нибудь «таком» – и сразу начнут подозревать. Одни – в искажении догматов, другие – в мракобесии. Политику примешают. Мол, где их дискурс и где – наш. А ведь действительно – где? Потому что либо – постмодернизм, либо – «Наш современник». Либо – «мультикультурализм», «полиидентичность» и прочее мультиплицирование действительности (с вытекающим из нее вытеснением мировоззрения в бессознательное), либо – «бей одних, спасай других». Есть, правда, третий вариант, «гламур», но это уже эстетизм в самом упадническом и чистом виде.

Меж тем французы вот не стесняются говорить «об этом» и к разговору лишнего не примешивают. Бегбедер обнаруживает духовные запросы и обращается с ними по назначению – к священнику ди Фалько. Как бы выглядела книга бесед Пелевина с Охлобыстиным, ежели б вышла – неизвестно, но участь бестселлера ей гарантирована.

История – повторяется. Эстетизм конца XIX века обернулся духовным поиском в начале двадцатого. А уж чем закончился эллинизм – этот постмодернизм поздней античности – напоминать излишне. Вот и мы в начале века двадцать первого, вроде бы, снова ищем Ковчег Третьего Завета. Или не ищем? Может, просто показалось?